Лес, который помнит.

Её машиной оказался старенький, но ухоженный «Форд-Бронко» песочного цвета, с высоким клиренсом и следами борьбы с бездорожьем где-то гораздо севернее и восточнее американских хайвеев. В багажнике, как позже выяснилось, вместо запаски лежали мешки с солью, связки чеснока, сушеные травы и аккуратно упакованный в деревянный ящик хирургический набор странного вида. Дин, естественно, не мог удержаться от комментария, когда они выезжали со двора Бобби. Он высунулся из окна «Импалы»: «Эй, Русская! У тебя там хоть магнитола есть, или только народные песни про тоску?» Анна, уже сидящая за рулем «Бронко», лишь ухмыльнулась в ответ — впервые Дин увидел на её лице что-то похожее на легкую, почти озорную улыбку. Она щелкнула выключателем, и из динамиков полился нехриплый, чистый баритон — Вилли Нельсон пел «On the Road Again». Дин, ошарашено замолчав, опустился на сиденье. Сэм сдержанно хмыкнул. «Что?» — огрызнулся Дин. «Ничего. Просто думал, её музыкальный вкус будет… более экзотичным». «Заткнись, Сэм». Их маршрут лежал через пустынные пространства Южной Дакоты. «Импала» шла впереди, как темный король дороги. «Бронко» держался на почтительной дистанции сзади, не пытаясь обогнать, но и не отставая. Это был немой диалог, балансирование двух хищников, еще не решивших, станут ли они прайдом или сойдутся в схватке. Они остановились на ночь в мотеле, похожем на все мотели в мире: выцветшие занавески, скрипучая кровать и телевизор на цепочке. Братья взяли смежные номера. Анна — через два от них. Дин не мог уснуть. В голове крутились образы: холодные глаза Анны над раскрытой ямой, её спина, прямая и непреклонная, когда она сыпала в шахту своё странное подношение. И запах того чёртового пирога. Он ворочался, злясь на себя, на неё, на всю эту неудобную ситуацию. Он вышел покурить на балкон. Ночь была тихой, звёздной. И он увидел свет в её номере. Не тусклый свет телевизора, а яркий, как от настольной лампы. Занавеска была приоткрыта. И он увидел её. Она сидела за столом, склонившись над… картой. Но не обычной. Это была самодельная, нанесенная на плотный холст, испещренная символами, которые Дин отчасти узнавал (пентакли, защитные руны), а отчасти нет — странные завитки, похожие на сплетение корней или змей. Рядом лежали не патроны, а связки трав, маленькие мешочки с землей (он понял это по цвету), и она что-то чертила тонкой кисточкой, обмакивая её в небольшую баночку с темной жидкостью. Это была не подготовка к охоте в его понимании. Это был ритуал. Таинственный, глубоко личный. И в её сосредоточенности, в абсолютной поглощенности процессом, было что-то гипнотически притягательное. Она была не солдатом на привале, проверяющим оружие. Она была жрицей, читающей древние письмена мира. Это пугало. И бесило. И заставляло смотреть, не отрываясь. Вдруг она подняла голову и посмотрела прямо в окно. Прямо на него. Дин не отпрянул. Он замер, сигарета дымила у него в пальцах. Их взгляды встретились через стекло и двадцать футов ночного воздуха. Ни улыбки, ни смущения. Только взаимная оценка. Молчаливый вопрос и молчаливый же ответ: Да, я вижу тебя. И я знаю, что ты видишь меня. Она первой отвела взгляд, вернувшись к своей карте. Дин медленно затушил сигарету и ушёл в номер. Сон не шёл. Теперь в голове, кроме её глаз, была ещё и эта карта — символ целого мира, параллельного его собственному, который существовал прямо рядом, за тонкой стеной мотеля.