«Бездонные»

Глава 4. Аквариум.

Нужно быть полным идиотом или конченным придурком, чтобы не понять: та встреча в ресторане перевернет всё. С самого начала я это знал. Костями, кожей, нутром. Одна из причин, почему я всегда держался подальше от людей её поля, была именно эта всепоглощающая власть. Власть, не знающая границ. Та, что растворяет вокруг себя любые человеческие «нет», «не хочу» и «не могу». Она превращает тебя в глину. А их — в гончаров, которым просто скучно. И они лепят. Размазывают и снова лепят. Сначала я пытался убедить себя, что всё это — совпадение. Череда неудач. Просто полоса чёрная, бывает. Удача отвернулась. Но уже после первого «звоночка» — внезапно заболевшего и отказавшегося от показаний свидетеля по делу о взятках — в глубине души, в той самой тёмной яме, куда я прятал все свои страхи, зашевелилось холодное, липкое знание. Охота началась. И она, эта рыжая бестия, не отстанет, пока не выжмет из меня всё до капли. Пока не сломает хребет моим принципам и не посмотрит, что там внутри, в этой треклятой душе, которую я так тщательно консервировал. Всё началось с мелочей. Лёгких вибраций под ногами, на которые можно не обратить внимания. Один свидетель поменял показания. Где-то испарилась пара несущественных улик. Кто-то отказался вообще выходить на связь. Мелко. Незначительно. Фон. Но за месяц этот «фон» превратился в оглушительный грохот, под который рушилась моя карьера. Карьера, которую я выстраивал по кирпичику, по сантиметру, годами. С каждым проигранным делом из груди вырывали по куску плоти. А когда я упустил второго своего клиента за месяц — парня, которого подставили за кражу, которой он не совершал, — и ему впаяли двадцать пять лет строгого режима… Что-то во мне сломалось окончательно. Не громко. Тихо, как ломается позвонок от слишком тяжёлой ноши. Двадцать пять лет. Это же целая жизнь. Я проиграл целую человеческую жизнь. А ей? Что ей? Игра. Я знал, что она меня найдёт. Я чувствовал это. Отвратительное, унизительное чувство — будто живёшь в аквариуме. За стеклом — тёплая, чистая вода, свет, а за ним — чей-то огромный, невидимый взор. Он наблюдает. За каждым твоим шагом, за каждым вздохом, за тем, как ты пьёшь кофе утром, морщась от горечи. И ты уже не можешь по-настоящему вздохнуть, потому что знаешь: это видят. Это фиксируют. Это — часть чьего-то плана. Я почти перестал спать. Старая тревожность, которую я усмирил годами терапии и железного самоконтроля, вырвалась на волю, как голодный зверь. Она сидела под рёбрами, холодным камнем, и сжимала горло. По утрам меня тошнило. Я сбросил почти пять килограмм. Воротники рубашек болтались, а в зеркале смотрел на меня не адвокат Ким Намджун, а загнанный, испуганный человек с синяками под глазами цвета тёмной сирени. Возвращалось то самое забытое чувство — липкая, всепроникающая паника. Я думал, похоронил её. Оказывается, она просто ждала своего часа. Будь ты проклята, Чон Юна. Видит Бог, так нельзя. Но Бог, кажется, давно отвернулся от этого города. Мы встретились вечером, когда уже стемнело. Я шёл домой — не кратчайшей дорогой, а через парк, надеясь, что холодный воздух прочистит голову. Внутри была та самая пустота, но теперь в ней чётко звучал один сигнал: СДАЙСЯ. Он был ярче, чем желание бороться. Просто прекратить. Остановить этот каток, который медленно, но верно перемалывал всё, ради чего я жил. Три клиента. Три, блядь, клиента за месяц. Это катастрофа. В моём мире это — смертный приговор репутации. Общей сложностью я потерял для них почти 60 лет свободы. Шестьдесят!Ужасающая, чудовищная цифра. Она выжигала глаза, когда я пытался закрыть их ночью. Я проиграл одну человеческую жизнь. А что она выиграла? Удовольствие? Игру? Какого чёрта ей вообще нужно? Посадить мужа? Даже если бы я был гением юриспруденции, даже если бы у меня были все доказательства вселенной, засадить Чон Сон Иля — всё равно что попытаться в одиночку остановить лавину голыми руками. Невозможно. Это не человек. Это — система. А я всего лишь винтик, который вдруг возомнил себя отверткой. Я ломал голову. Копался в сплетнях, в скупых строчках светской хроники. Ничего. Чисто. У неё нет детей. Она вроде не была беременна — пила вино, ела стейк с кровью. Что ей от меня нужно? Единственная хоть насколько-то логичная мысль: им стало скучно. Сон Илю и его новой игрушке. Решили поразвлечься, глядя, как букашка бьётся о стекло. Насколько хватит сил? Насколько глубоко можно залезть в её душонку, прежде чем она лопнет? Другая мысль была страшнее. Тэхён. Возможно, она что-то знает. Она — прямая ниточка к тому миру, где он, возможно, ещё существует. Я боялся этой ниточки больше, чем всего остального. Потому что не знал, чего хочу сильнее — узнать, что он мёртв и наконец оплакать, или узнать, что он жив, и снова почувствовать эту вселенскую вину за то, что не смог его вытащить. Я запрещал себе думать об этом. Я выживал. Так, как умел. А по ночам, в приступе ясности, которая хуже любого кошмара, я понимал: я сделал недостаточно. Я всегда делал для него недостаточно. Все эти пиджаки, все эти выигранные дела для чужих людей — просто фарс. Красивая ширма, за которой я прятал свою трусость. Я помогал тем, кто был слабее системы, но саму систему никогда не трогал. Боялся. Потому что страх в этом деле, равен жизни. За спиной послышался плавный, едва слышный шум двигателя. Дорогого двигателя. Я остановился, не оборачиваясь. Закрыл глаза. Выдохнул струйку пара в холодный воздух. Костями, позвоночником, всем своим измотанным естеством я чувствовал — это она. Чёрный седан поравнялся со мной. Тонированное стекло опустилось бесшумно. Я ожидал увидеть её на заднем сиденье, как полагается даме её ранга. Но она была за рулём. Одна. — Господин Ким. Голос был твёрдым, без следов усталости или сомнений. Я посмотрел на неё сверху вниз. Волосы были убраны в пучок, лицо — чистым, без намёка на макияж. Странно. Она не пахла роскошью. Не было того сладкого, удушливого аромата вседозволенности, что витал вокруг людей её круга. От неё веяло холодом. Сталью и мокрым камнем. И это было страшнее. Я молча, без лишних слов, обошел машину спереди и сел на заднее сиденье. Не стал играть в независимость. Какая уж тут к чёрту независимость. Она тронула с места, и мы поехали в тишине, нарушаемой лишь мягким гулом мотора. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил галстук. Швырнул портфель на сиденье рядом. И, к своему удивлению, развалился в кресле почти что вальяжно. Что-то вроде отчаянного вызова. Смотри, я не боюсь. Хотя боялся. Очень. В салоне пахло дорого: кожа, чистота, какой-то едва уловимый нейтральный аромат. Визуальная картинка идеальности. Они все мастера по таким картинкам. — Простите за столь… прямолинейные методы, — начала она первой, глядя на дорогу. — Иначе вы бы не согласились на разговор. — Это лишнее, — хрипло сказал я, глядя в тёмное окно. — Вы же и так всё контролируете. Моё время не стоит шестидесяти лет человеческих жизней. — Не переживайте, господин Ким. Это решаемо. — Она бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Вы же понимаете, я могу легко решить этот вопрос? В её словах не было хвастовства. Только констатация факта, от которого стало ещё холоднее. Сама это устроила и сама решит, браво тварь. Браво. — Вы заставляете меня чувствовать себя дерьмом, госпожа Чон. Никчемным, беспомощным дерьмом. Она не ответила. Через несколько минут свернула в безлюдный переулок у набережной, заглушила двигатель. За окном был только тёмный силуэт парка и редкие фонари, отражающиеся в чёрной воде. — Пойдёмте. Подышим. Ночь тёплая. Я, как послушная марионетка, вышел. Мы прошли к парапету. Она не села, а облокотилась на холодный камень, глядя на воду. Я остался стоять в двух шагах, засунув руки в карманы, съёжившись от внутреннего холода. — Мне нужна ваша помощь, — сказала она, не глядя на меня. — Но если быть точной, господин Ким, мне нужны Вы. Целиком. Ваша воля, ваш ум, ваша… незапятнанность. Она повернулась. Лунный свет упал ей в лицо, и я увидел в её глазах то, чего не ожидал. Не расчет, не холод. Безысходность. Глубокую, тотальную, как эта ночная вода. Я видел такое в глазах своих клиентов на последних слушаниях. Но она… она не должна так выглядеть. Интрига. Ловушка? Возможно. Но сыграно было безупречно. — Вы же понимаете, что это невозможно, — голос мой звучал тихо, но без прежней озлобленности. Была только усталость. — Вы пытаетесь с помощью меня, невзрачного адвоката, свалить гору. У него лучшие юристы мира. Даже если у вас есть компромат — фото, видео, свидетели — всё это можно купить, уничтожить, подменить. Что мы ему предъявим? Нелепые обвинения, которые рассыпятся в прах при первом же давлении? Да меня убьют, как только я открою рот. Возможно, уже после этой нашей встречи. Она слушала, не перебивая. А потом… она улыбнулась. Слабо, криво. Как будто вспомнила что-то очень горькое. — Вы, кажется, не поняли, господин Ким. Вы нужны мне не в классическом понимании адвоката. Мне не нужен человек, который будет собирать бумажки. Она сделала шаг ко мне. Теперь мы стояли совсем близко. — Вам должно быть страшно. Это правильно. Мне тоже страшно, — её шёпот был похож на шелест листьев. — Но эта игра стоит свеч. Я рискую всем. Всей своей жизнью. Своим прошлым, настоящим, призрачным будущим — всё это на кону. Я не хочу, чтобы вы искали улики. Я хочу, чтобы вы увидели. Увидели то, что я вижу каждый день. Почувствовали то, с чем я засыпаю и просыпаюсь. А потом… потом я хочу, чтобы вы решили, можно ли это простить. И если нет — помогли это уничтожить. Я слушал, и почва окончательно уходила из-под ног. Я ошибался. Ошибался колоссально. Она хотела не адвоката. Она хотела палача. Соучастника. Она хотела мести и возможно справедливости. Но не истеричной, а холодной, выверенной, тотальной. И в этом был свой страшный смысл. Желудок свело судорогой. Это полный пиздец. Тотальный. Бесповоротный. — Что… что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил я, и мой голос снова стал голосом того напуганного мальчишки, который когда-то поклялся быть сильным. Она поймала мой взгляд. Её глаза в полумраке казались бездонными. — Я хочу, чтобы вы со мной посетили одно заведение. Сегодня. Вам нужно переодеться. — Сегодня? — выдавил я. — Прямо… сейчас? — Прямо сейчас, — её тон не оставлял сомнений. — В багажнике есть вещи. Как раз на ваш размер. Её взгляд скользнул по мне с ног до головы — быстрый, оценивающий. Не похабный, а… стратегический. Будто раздевал до голой, дрожащей сути. Меня кольнуло где-то глубоко внутри, смесью страха и какого-то дикого, запретного возбуждения от этой опасности. Сука. Всё просчитала. Инстинкт орал: Беги! Откажись! Спасайся! Разум в панике бился в клетке. Но под всем этим, в самой глубине, тихо шевелилось что-то ещё. Любопытство? Возможно. Жажда наконец увидеть изнанку мира, который я всю жизнь латал пластырями? Или та самая маленькая, подлая надежда… а что, если там, в этом её аду, я найду след Тэхёна? Хоть намёк. Я хотел быть сильным. Мужественным. Правильным. Но, глядя на её бледное, решительное лицо, я осознавал, насколько я мал. Ничтожен. Пылинка в урагане. И это осознание, странным образом, не убивало желание бороться, а давало ему новую, горькую форму. Может, она права. Может, я всегда видел только одну сторону медали, как когда-то сказал мне Тэхён. Может, пора посмотреть на другую. Даже если от неё сведет скулы и вывернет душу наизнанку. Я медленно кивнул. Один раз. Согласие палача, ещё не знающего, как держать топор. — Хорошо, — прошептал я. — Покажите.