«Бездонные»

Она появилась с опозданием в тридцать пять, может, сорок минут. Я сразу понял — это она с тем самым гостем, о котором она говорила. Узнал его по вещам, которые самолично готовил вчера вечером: белая брендовая футболка, идеально сидящие джинсы, туфли, даже часы, которые я выбирал из трёх вариантов. Он выглядел в них естественно, что я не мог не оценить. Видимо мои вкусовые качества, действительно выросли. Я наблюдал из дальнего угла зала, за стойкой с бокалами. Они вошли вместе, и оба выбивались из общей массы. Смешно, как эти идиоты, приходящие сюда каждые выходные, а то и чаще, не видят разницы. Ладно он. Но она… Дело было не во внешности. Европейцы здесь давно не диковинка. Дело было в… ауре. Энергетике. Она была другой. С самого начала я ненавидел её всеми фибрами души. Не мог понять — за какие такие заслуги Чон Сон Иль выбрал её не просто в жёны или в игрушки, а в партнёры? Но потом я увидел достаточно, чтобы понять: последние два с половиной года, как минимум, этим местом рулила именно она. Эти придурки так до конца и не поняли, кто на самом деле дергает за ниточки. Я уже почти убеждён, что её блистательный муж даже не осознаёт, насколько управляем ею. Мы пересеклись взглядами. Она едва заметно кивнула. Я ответил тем же. Сегодня был тот ещё день. Она отдала чёткий приказ, и я должен был следовать. Но всё шло не совсем по нашему плану. Гости были буйнее обычного. Спрос на грязь в последнее время рос с колоссальной скоростью, а её попытки как-то переформатировать это место, придать ему хотя бы подобие человеческого облика, казались мне безнадёжными. Когда два года назад она отправила меня во Францию, почти на год, я был в ярости. Готов был собственноручно придушить эту выскочку. Это был слив чистой воды, я не подчинялся, с порога воспринял её в штыки. Обычная шлюха, а я прошел уже к тому моменту ад. Слушать её? Смешно… Но она влезла, как заноза, сталкивала нас лбами, устраивала кровавые разборки, выворачивала руки. Здесь стало хуже, чем в подвалах самых отпетых головорезов. Сначала я думал — она просто слетела с катушек. Грёбаная Харли Квинн в дорогом платье. Он ей позволял, кормил её эго, как мне казалось. Она устраивала оргии и показательные наказания. Узкий круг лиц. Но я знал тонкости фразы «спец обслуживание». Я бунтовал против неё и она довела меня до ручки, почти закопала живьем, а потом «смилостивилась». Ссылка. Париж. Но это лишь звучит по-европейски… Я прошел это. Бунтуя и устанавливая новые границы и связи для её мужа… Но потом, вернувшись из Парижа, я начал замечать тонкости. Она потихоньку чистила «Эдем». Не знаю, досталось ли главному «Эдему», где восседает её муж, но этот стал… чище. На тридцать процентов. Я помню как в какой-то момент, вообще перестал понимать её. Она всегда была не предсказуема. Пыл и азартный голод, сменились рациональным, справедливым, на сколько это можно, гневом. Хотя сейчас, оглядывая зал, я видел — мы всё ещё по локоть в крови. Она действовала осторожно, предельно внимательно и всегда выполняла свои обещания. Это было первое, за что я начал её уважать. И за последний год я многое для себя понял. Эта женщина либо сведёт нас всех в могилу, либо создаст что-то новое. Я хотел верить в неё. Но каждый раз, когда она уходила отсюда или пропадала на дни или недели, вера улетучивалась. Я не понимал, зачем ей этот адвокат. Пробил всё, что смог. Обычный. Не сделает погоды. Но она была умнее, чем казалось. Значит, в этом был смысл. И что-то подсказывало, что смысл будет кровожадным, кардинальным и рискованным для всех. Единственное, чего я по-настоящему боялся, — это гнева её мужа. Если он узнает, что она творит, полетят не просто головы, он выкорчует с корнями каждого. И главное её. А без этой рыжеволосой, отбитой бестии нет смысла. Хотя, если присмотреться… У нас ни у кого и не было корней. И, кажется, я только сейчас, в эту секунду, до конца осознал: она намеренно собирала вокруг себя людей, которым нечего терять. Умно. Чертовски гениально. Она маякнула. Я подошёл. Мужчина сидел с прямой, слишком напряжённой спиной. Пепельные волосы были слегка растрёпаны, будто она нарочно провела по ним мокрой рукой. Он выглядел не удивлённым, а шокированным. Челюсти сведены, зрачки расширены больше нормы. — Хён-щик, — её голос прозвучал мелодично, с лёгкой, ничего не значащей улыбкой. — Принеси нам, пожалуйста, по бокалу виски. Моего любимого. Я кивнул, слегка склонил голову. — Да, госпожа. И удалился к барной стойке. Что бы она ни задумала, надеюсь, оно того стоит. Потому что пахнет кровью.

***

Это было не просто место, где люди приходят выпить и расслабиться. С самого порога на меня давила удушающая, пугающая энергетика. Воздух был густым от смеси дорогого табака, пота, алкоголя и чего-то ещё — сладковатого, животного, похожего на запах страха. Первый этаж напоминал гибрид бара и борделя. Приглушённый неоновый свет окрашивал всё в сиренево-красные тона, превращая лица в пугающие маски. Где-то играла тяжёлая, монотонная музыка, заглушающая, но не скрывающая другие звуки. В центре — шест для стриптиза, вокруг него полукругом стояли столики. По углам — более укромные зоны с тяжёлыми бархатными шторами, полускрывающими то, что происходило за ними. Туда провожали девушек и юношей, а оттуда доносились приглушённые стоны, смех, звон бокалов. Я видел, как по залу с подносами снуют мальчики, которым на вид не больше шестнадцати. Лица у них были пустые, отстранённые, как у хорошо выдрессированных животных. Рядом с некоторыми столиками стояли полностью обнажённые девушки, другие были прикрыты лишь кружевными бикини. Как только мы сели, не прошло и 5 минут, как ко мне потянулись руки, касались плеча, слышался шёпот, но я отстранялся, чувствуя тошнотворный спазм в желудке. По периметру, сливаясь с тенями, стояла охрана — крупные мужчины в чёрном с каменными лицами. И над всем этим — она. Спокойная, невозмутимая, как будто мы пришли на оперу, а не в это чрево ада. Я поймал на себе взгляд высокого корейца в белой рубашке и смокинге. Тёмные волосы до плеч, уложенные назад, красивое, но абсолютно закрытое лицо. Он смотрел на меня оценивающе, без интереса, как на новую деталь интерьера. Это был тот, кого она назвала Хён-щиком. Он принёс два бокала с тёмно-янтарной жидкостью, молча поставил их и отступил, растворившись в полумраке. — И зачем мы здесь? — спросил я, не в силах отвести взгляд от сцены, где один из мужчин запустил руку под юбку танцовщицы. Юна отхлебнула виски. — Зачем рассказывать сказку, если можно увидеть её своими глазами? Вы думаете, мир, о котором я говорила, может быть приукрашен. Зачем слова, если есть реальность? И поверьте, господин Ким, это лишь малая часть. Я медленно сканировал взглядом это место. Минут 5-10 мы сидели молча, затем, я заметил приближающего достойно быстрым шагом того парня, что принес алкоголь. Он снова вернулся, наклонился к Юне и что-то тихо, почти беззвучно, прошептал ей на ухо. Её лицо не дрогнуло, лишь легчайший кивок выдал, что она услышала. — Осмотритесь пока, господин Ким, — сказала она, поднимаясь. — Я скоро вернусь. И она растворилась в полумраке, направившись к лестнице на второй этаж. Я остался один за этим столиком, чувствуя себя как на сцене под софитами. Попытка сделать глоток виски не удалась — комок в горле мешал глотать. Я начал медленно, будто рассматривая экспонаты в музее ужасов, изучать пространство. И очень быстро мой профессиональный, натренированный годами взгляд адвоката начал фиксировать детали, от которых кровь стыла. Возраст. Вот мальчик с подносом, лицо абсолютно детское, пухлые щёки — ему от силы пятнадцать. Его коллега, ловко расставляющий бутылки на столике у группы подвыпивших мужчин, — шестнадцать, не больше. Девочка в полупрозрачном платье, смеющаяся неестественно громко, прижавшись к плечу седого человека в костюме, — её глаза были пусты, как у куклы. Ей могло быть семнадцать. Может, даже меньше. Ко мне подошёл первым стройный юноша, с подведёнными глазами. Улыбка на его лице была отработанной, но в глазах — та же ледяная пустота. — Скучно одному, господин? Могу составить компанию. Или показать кое-что интересное. — Нет, — бросил я резко, отводя взгляд. — Я жду. Он не настаивал, исчез так же бесшумно, как и появился. Потом была девушка. В её случае «девушка» — слишком взрослое слово. Подросток. Она села на край моего дивана без приглашения, её тонкие пальцы легли на мой рукав. — Вы новенький. Любите игры? Со мной можно делать всё, что хотите. Абсолютно всё. — Её голосок был писклявым, нарочито-детским, и от этого становилось ещё хуже. — Уходите, — прошипел я, убирая её руку. — Пожалуйста. Она надула губки, сделала обиженное лицо и скрылась в толпе. Я сжал бокал так, что стекло могло треснуть. Господи, да что же это за место? Здесь стирались не только моральные границы, но и самые основные — возрастные. Они торговали детством. Выжигали его дотла. Прошло минут пятнадцать. Взгляд сам потянулся к лестнице, и я увидел, как с неё спускается Юна. Выражение её лица было сдержанным, но я, уже научившийся улавливать малейшие нюансы, заметил: что-то случилось. Лёгкая взволнованность в постановке плеч, чуть более резкие движения. Она подошла, села, молча сделала большой глоток виски, будто пытаясь смыть с себя что-то. И тут мой взгляд, оторвавшись от неё, поймал другую фигуру на лестнице. Парень. Вероятно ниже меня, в потёртой чёрной кожаной куртке. Тёмные, почти чёрные волосы, слегка влажные или грязные, падали на лоб легкими лохматыми волнами. Он спускался не спеша, с какой-то животной, грациозной уверенностью хищника. Его внешность кричала об одном: опасность, грязь, улица, насилие. Это не был гость. Это была часть самой плоти этого места, его костяк. И почему-то этот тип приковал моё внимание. Неприязненно, но неотвратимо. В нём была какая-то дикая, необузданная энергия, резко контрастирующая с вылощенной пошлостью вокруг. Он сошёл на последнюю ступеньку, и его взгляд, блуждавший по залу, на секунду зацепился за наш столик. За меня. Время замедлилось. Я очень чётко увидел его лицо. Жёсткое, но с мягким покатом лицо, я не знаю как объяснить, это надо видеть. И шрам. Грубый, темноватый, кривой, вероятно от тупого лезвия шрам, пересекающий правую бровь, веко и сползающий к самой скуле. Но даже не это было главным. Главными были глаза. Холодные, пустые, как два осколка антрацита. В них не было ни любопытства, ни вызова. Было полное, абсолютное равнодушие. Даже скорее, отвращение к этому месту и всем присутствующим. Он смотрел на меня, как на предмет мебели, на ещё одного гостя, который скоро станет частью грязи на полу. Потом, не моргнув, так же холодно отвел взгляд и направился к выходу, растворившись в темноте коридора. Что-то кольнуло меня внутри. Не страх. Что-то иное. Необъяснимое тяготение к этой разрушительной силе, смешанное с глубочайшим отвращением. Я перевёл глаза на Юну. Она сидела, уставившись в одну точку на столе, сжав бокал в руке. И на её лице, всего на мгновение, мелькнуло выражение такой глубокой, нечеловеческой печали, что я инстинктивно отвёл взгляд, чувствуя себя нарушителем какой-то страшной тайны. Это была не та играющая грусть из ресторана. Это было настоящее. Голая, ничем не прикрытая боль. Она словно почувствовала мой взгляд, вздрогнула, и маска мгновенно вернулась на место. Она выпрямилась, и в этот момент из-за угла, нарушая тягостную паузу, донёсся хриплый, пьяный рёв: — Управляющего! Немедленно! Я за что вам, ублюдкам, такие деньги плачу?! Ад, прервавший своё течение на секунду, снова захлопнул свои двери, и я был внутри. Двери распахнулись, и наружу вывалился мужчина. Лет пятидесяти, дорогой костюм помят, рубашка расстёгнута, лицо багровое. Он едва держался на ногах. К нему немедленно подлетела девушка в белой блузке и бежевом жакете — администратор. Она низко, почти до пояса, склонилась в поклоне. — Господин, что случилось? Мужик со всего размаха дал ей пощёчину. Звук был хлёсткий, влажный. Девушка взвизгнула, по её подбородку тут же потекла струйка крови из рассечённой губы. Охрана сдвинулась, но не вмешивалась. Просто встала ближе. Юна развернулась, оперевшись локтем о спинку, и наблюдала за этим со спокойным, почти скучающим выражением лица. У меня внутри всё оборвалось. Инстинктивно я рванулся было встать, но её холодная рука легла мне на запястье, пригвоздив к месту. — Сидите, — тихо сказала она, не глядя на меня. — Где мой Хван Ин Ёп, сука? — продолжал орать мужчина, тыча пальцем администраторше в лицо. — А?! Где он?! — Его сейчас нет на месте, господин… — голос девушки дрожал. — Врёшь! Вчера он здесь был! Он никуда деться не мог! Он мой! Веди его ко мне, живо! — Простите, но мы не можем… Он ещё не отошёл после вашей прошлой встречи… — Что?! — мужчина закатился истерическим, пьяным хохотом. — Не отошёл? Значит так твари, он мой! Если сдохнет, то только на моих руках! И с моим членом в заднице, поняла, шлюха? Веди, блядь, немедленно! Или я тебя сейчас раком поставлю! В этот момент между ними материализовался Хён-щик. Он встал, словно стена, отделяя администраторшу от клиента. — Давайте остынем, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Мы предложим вам любого другого. На выбор. — Какого, блядь, другого?! Сам мне отсосешь? — клиент плюнул ему почти в лицо. Слюна блеснула в неоновом свете. — У меня желание конкретное! Я хочу своего Хвана! Этот ублюдок мне должен, он прошлую ночь не отработал! Ведите его, или я это место к херам разнесу! Хён-щик молча кивнул девушке. Та, вытирая кровь с подбородка, юркнула в коридор. Через несколько минут оттуда вывели мальчишку. Того самого Хван Ин Ёпа. Он был бледный как полотно, шёл, почти не поднимая ног, но выглядел… не как «полуживой», каким его описывали. Просто измождённый, с синяками под глазами и в странной, мешковатой одежде. Пьяный мужик с торжествующим видом подошёл к нему, грубо взял за подбородок, повертел голову из стороны в сторону. — Ничего, живой. Нормальный. Что, малыш, задница болит? — он засмеялся гнусно. — Ничего, мы это исправим. Сделаем так, чтобы ты точно встать не смог. А за то, что эти твари соврали, будешь наказан. Ты ведь этого хотел, да? Жестче? Ну так давай устроим тебе праздник! Хочешь? Мальчик беззвучно замотал головой, попытался вырваться. Мужчина с силой дёрнул его за руку, развернул и ударил кулаком в лицо. Тот рухнул на колени, кровь брызнула из носа на глянцевый пол. Администраторша сделала шаг вперёд, но Хён-щик снова её остановил, лишь слегка подняв руку. — Вставай, щенок! — клиент пихнул его ногой под дых. Мальчик скрючился, издав хриплый, беззвучный стон. — А, понял! Тебе мало! Ты ведь хотел жестче! Ну так давай устроим! Он обвёл взглядом зал, где уже собралась толпа зевак. — Чего уставились? Хотите зрелища? Сейчас вам, блядь, будет зрелище! Его взгляд скользнул по залу и упал на наш столик. На Юну. Глаза мужика загорелись грязным, похабным интересом. — О, и ты тут… Слышал про тебя. Решаешь крупные вопросики. Шавка босса, да? — Он медленно облизал губы, оценивающе оглядывая её с ног до головы. — Я хочу его на «Золотой час». Прямо сейчас. Юна слегка наклонила голову набок. — Ваше желание может быть исполнено. Что Вас останавливает? — А кто ты такая, чтобы меня в чём-то останавливать? — прошипел он. — Именно так, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Кто я такая? Это место создано для удовольствий. Она подняла бокал, как бы чокаясь с ним через всё пространство зала, и отпила. Я поймал встревоженный, быстрый взгляд Хён-щика брошенный в её сторону. Она ему едва заметно кивнула. Охрана подхватила мальчишку под руки. Часть гостей, возбуждённо перешёптываясь, потянулась вслед за пьяным клиентом в тот самый тёмный коридор. — Что это значит? — обернулся я к Юне, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Куда они его повели? Он же еле живой! — А вы думали, я шутила про девять кругов? — она спокойно допивала виски. — Это его постоянный клиент. Хозяин, если угодно. Он может делать с ним всё, что захочет, пока не кончится оплаченное время. Во мне что-то оборвалось. — Они же его убьют! — Вероятно, — согласилась она, ставя бокал на стол. — Останови это! — голос мой сорвался на шёпот, полный ярости и ужаса. — Ты же можешь! — Могу. — Так останови! — Вы уверены, что не хотите это увидеть? — спросила она, наконец глядя мне прямо в глаза. — Уверены, что не готовы посмотреть своими глазами на то, что обычно происходит за закрытыми дверями? Перед глазами поплыли картинки. Не этого мальчика. Тэхёна. Его испуганное лицо восемь лет назад. Его голос: «Они делали со мной то же самое … если я не буду работать на них». Я представил Тэ… такого же сломленного, униженного каким-то ублюдком… и всё это при живом, здоровом старшем брате. Сука. Сука. Сука. Что такое «золотой час»? — Веди… — вырвалось у меня, голос хриплый. Сам не понял как сказал. — Хорошо. Но помните, господин Ким, всё, что вы здесь увидите, услышите, почувствуете, — остаётся только здесь. Никаких записей, никаких свидетельств, кроме тех, что в вашей памяти. — Она протянула руку, пальцы изящно пошевелились. — Телефон. Я, не раздумывая, вытащил аппарат из кармана и сунул ей в ладонь. — Правило простое: вы можете смотреть, слушать, запоминать звуки и запахи. Но вынести это отсюда — только в своих воспоминаниях. Это единственное и самое важное правило. Придерживайтесь его. Потому что пули здесь летают быстро, а траектория их непредсказуема. Она встала и пошла к тому самому коридору. Я, насквозь промёрзший от стресса, поплёлся за ней. Коридор был узким, тёмным, пахнущим сыростью и отбеливателем. Он вёл вниз, по бетонной лестнице. Гул музыки сверху стал приглушённым, зато теперь явственно слышались другие звуки: приглушённые удары, смех, хрипы, стоны, вопли, плачь. Мы спустились на уровень ниже и вошли в помещение, больше похожее на подвал или бункер. Посередине стояли широкие кожаные диваны, образующие нечто вроде арены. На одном из них, скрючившись, лежал тот самый мальчик, Хван Ин Ёп. Вокруг него, полукругом, сидели четверо мужчин. На их лицах были чёрные бандитские маски с прорезями для глаз и рта. Они были без рубашек, мускулистые торсы блестели в тусклом свете, на ногах — только брюки и подтяжки. Они не двигались, просто сидели и смотрели, как пьяный заказчик, теперь уже тоже без пиджака, подходит к дивану. — Ну что, мальчик? Я, кажется, проголодался, — его голос был сладок от предвкушения. — А ты обещал быть хорошим. Этот праздник в твою честь малыш! Он грубо вцепился парню в волосы, дёрнул голову назад и с размаху ударил по лицу открытой ладонью. Звук был плоский, жирный. — Давай посмотрим, что в тебе ещё осталось. Говорят, чуть не сдох? Врёшь, гадёныш. Кто-то из мужчин в масках включил музыку — какой-то техно-рэйв, дикий, пульсирующий, бивший в виски. Это был сигнал. Они встали. Свет погас и стробоскопы забили в диком ритме. Красный свет создавал ломаные пятна в происходящем. Поначалу это напоминало какую-то извращённую игру. Они толкали мальчика между собой, как мячик, легко, почти играючи швыряя его друг другу. Он мотался, как тряпичная кукла, глухо ударяясь о тела, о кожаные спинки. Потом один из мужчин резко заломал ему руку за спину. Раздался хруст, негромкий, но отчётливый. Мальчик взвыл. Его крик потонул в музыке. Другой подошёл спереди, и, не спеша, стал рвать на нём одежду. Ткань сопротивлялась, издавая сухой звук рвущейся бумаги. Сквозь порванную футболку проступили жёлто-синие синяки старых побоев. Третий подошёл сзади, надавил на плечи, заставив склониться, стянул с него штаны, сразу до голого тела и, без прелюдий, грубо вогнал два пальца в его анус. Тело мальчика выгнулось в немой судороге, глаза закатились, изо рта вырвался хриплый, беззвучный вой. Я стоял, вцепившись пальцами в холодный бетонный косяк двери. В горле стоял ком. В висках стучало в такт этой адской музыке. Я видел, как один из мужчин расстёгивает ширинку, достаёт свой член, уже возбуждённый, и направляет его к лицу мальчика. Другой тем временем взял плеть — короткую, с множеством кожаных хвостов. Размахнулся. Удар был свистящим, точным. На спине парня тут же выступила алая полоса. Он дёрнулся, но его держали. Второй удар. Третий. Музыка заглушала звуки ударов, но не могла скрыть, как тело дёргается в конвульсиях. Кто-то из зрителей, сидевших на втором ярусе диванов, бросил в круг пачку денег. «Давай! Жарь!» Пьяный заказчик тем временем отвалился в кресло напротив. Он расстегнул брюки и, не отрывая глаз от действа, начал тереть себя между ног. К нему подошла одна из девушек, опустилась на колени и, без всякой ласки, взяла его в рот. Он закинул голову, наблюдая, как его «собственность» разрывают на части. Во мне всё рухнуло… Перемкнуло. Это был уже не ужас, а бешеная, слепая ярость, смешанная с таким всепоглощающим отвращением, что мир плыл… Тошнота… Тэхён… Боже, Тэхён… Может, и с ним вот так… — ХВАТИТ! — крик вырвался из самой глотки, хриплый, разорванный. — ОСТАНОВИТЕ ЭТО! Я сделал несколько шагов вперёд, к этому кругу ада. Меня мгновенно перехватили. Двое охранников выросли как из-под земли, взяв под руки. — Прекратите! — я рычал, вырываясь. — Сука, прекратите! Ничего не остановилось. Музыка гремела, плеть свистела, деньги летели в круг. Я рванулся к Юне, которая стояла в стороне, всё так же спокойно наблюдая. Схватил её за плечи, встряхнул. — Прекрати это! Ты же можешь! Останови! Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни сочувствия, ни злорадства. Только холодная, бездонная глубина. Потом она щёлкнула пальцами. Один раз. Резко. Музыка оборвалась на полуслове. Свет, ранее мигающий и тусклый, вспыхнул яркими люминесцентными лампами, залив всё грязным, безжалостным светом. Внезапная тишина и яркость были оглушительны. — Какого чёрта?! — завопил пьяный клиент, отталкивая от себя девушку. — Кто посмел?! Все замерли. Мужчины в масках остановились. Мальчик на диване лежал неподвижно, его спина была исполосована кровавыми полосами. Юна смотрела на меня. — Вы хотите это прекратить? — А вы нет?! — я выкрикнул, всё ещё не выпуская её плеч. — Вас всех это устраивает?! Это же… это же противозаконно! Это убийство! Вокруг раздался смешок, затем — громкий, неприкрытый хохот. Эти люди смеялись мне в лицо. Над моими словами. Над моим «противозаконно». Юна не улыбалась. — Сколько? — спросила она тихо. Хён-щик появившийся рядом как тень, ответил так же тихо: — Пятьдесят миллионов. До конца ночи. Она перевела взгляд на меня. — Сумма… не такая уж и большая, кстати. Пятьдесят миллионов вон. Цена остановки пытки. Цена жизни, которая уже почти истекла. У меня не было таких денег. Не было и близко. Отчаяние, горькое и беспомощное, сжало горло. Мой взгляд метнулся по сторонам, бессмысленно ища выход. И упал на собственную руку. На часы. Часы, которые она дала мне при переодевании. «Надень. Не потеряй. Они не такие дешёвые. Пока мы тут, это твоё.» Я сорвал их с запястья. Тяжёлые, холодные. Швейцарский механизм. Коллекционные. — Этого хватит? — мой голос был чужим. Юна слегка приподняла бровь и наклонилась ко мне. — Это ведь не Ваши часы. — Выпиши мне чек, — прошипел я, придвигаясь к ней так близко, что чувствовал её дыхание. — Я отработаю. Всё. Всё что угодно. Но останови это СЕЙЧАС. Она долго смотрела на меня. Секунды тянулись, как часы. Потом медленно кивнула. Я протянул часы Хён-щику. Тот взял их, осмотрел и громко, на весь зал, объявил: — У Хван Ин Ёпа новый хозяин. Всё произошло мгновенно. Мужчины в масках отступили, как по команде. Они просто развернулись и ушли в тень, как актёры, закончившие сцену. Охрана подхватила бесформенное тело мальчика, накинула на него белую простыню, которая тут же начала алеть, и понесла прочь. Пьяный клиент остолбенел на секунду, затем взорвался. — КАКОГО ХЕРА?! Кто ты, ублюдок, такой?! Это мой щенок! Мой! Юна повернулась к Хён-щику. — Заткни ему глотку. У меня от него голова болит. Хён-щик коротко кивнул. Двое охранников взяли орущего мужчину под руки и почти понесли в противоположный конец подвала. Его вопли быстро стихли, заглушённые закрывающейся дверью. Юна пошла обратно к лестнице. Я, на автомате, поплёлся за ней, чувствуя, как трясутся колени, а в ушах до сих пор звенит от той музыки и криков. Мы снова оказались наверху, в основном зале. Она села за тот же столик. Я рухнул на диван напротив, не в силах выпрямиться. Всё тело было ватным. В голове — каша из обрывков ужаса, ярости и вселенской, леденящей не справедливости. — Таковы правила, — сказала она, как ни в чём не бывало. — Вы хотели увидеть. Я показала. — Вы это спланировали? — голос мой был хриплым шёпотом. Я поднял на неё глаза, полные ненависти. — Намеренно? Чтобы впечатлить? Чтобы вогнать в долги, чтобы я до конца дней бегал перед вами как собачонка? Она отрицательно покачала головой. — Нет. Это будни. Обычные будни. Если бы не вы, он бы умер. Вероятнее всего. Я с силой откинулся на спинку, сжал кулаки так, что кости хрустнули, залпом осушил стоявший передо мной бокал. Огонь виски обжёг горло, но не смог прогнать холод изнутри. — Я тебе не верю. Ни единому, блядь, твоему слову не верю. — Так и не надо, — пожала она плечами. — Верьте не словам. Верьте глазам. И тому, что сейчас чувствуете. Что я чувствовал? Позыв к рвоте. Дрожь. И всепоглощающее желание всё это сжечь дотла. — Что… что с ним будет теперь? — спросил я, пытаясь взять себя в руки. — Ему нужна помощь. Доктор. — Вы вроде умный человек, — она наклонила голову. — Будьте внимательны. Я же сказала, вы его выкупили. До рассвета он ваш. Можете делать что хотите. Изнасиловать, если желаете, — её губы тронула кривая усмешка, — но от него мало что осталось, а вы, кажется, не из таких. Убить? Не думаю, что вы способны. По крайней мере, по религиозным соображениям. И футболку марать ни к чему. Хотите спасти? Ваш выбор. Хотя, — она сделала паузу, — не думаю, что после сегодняшнего на него найдётся адекватный клиент. Вы разозлили его бывшего хозяина. Теперь главная цель того — его уничтожить. Поздравляю, господин Ким. Из-за вас человек под прицелом. Хвану вероятно, не жить. Она произнесла это так легко, будто обсуждала погоду. И в этот момент во мне что-то окончательно перещёлкнуло. Паника, холодная и ясная, вытеснила всё остальное. Его нужно отсюда вытащить. Сейчас же. Я сорвался с места. Охранник у входа в коридор преградил путь. — Он мой! — бросил я ему, и в голосе прозвучала та самая сталь, что заставила его отступить. — Ведите меня к нему! Меня провели в крошечную каморку без окон, больше похожую на камеру. На узкой койке, застеленной грязной простынёй, лежал тот самый мальчик. На нём были надеты какие-то треники и старая футболка. Простынь на нём уже пропиталась кровью. Он был в полубессознательном состоянии, дышал поверхностно и часто. Не думая, я наклонился, подхватил его на руки. Тело было удивительно лёгким, горячим от лихорадки. Я вынес его в коридор и понёс к выходу, к чёрному ходу. Голова лихорадочно соображала: машины нет, телефон у неё, такси сюда не поедет, обычная больница не примет… документы… Я не его опекун… — Ну и куда? — раздался у меня за спиной её голос. Я обернулся. Она стояла в проёме двери, закутавшись в лёгкое пальто. — Вызови такси! — прошипел я, продолжая двигаться к выходу. — Немедленно! — Ты думаешь, хоть одна машина сюда рискнёт подъехать? — её тон был спокойным, даже насмешливым. — И что ты намерен делать с ним? Он умрёт у тебя на руках. — Вызывай, блядь, машину! — зарычал я уже на неё, останавливаясь. — Сука, ты меня под себя так просто не подогнёшь! Она вздохнула, подняла руки в умиротворяющем жесте. — Ладно, ладно. Тише, тигр. Куда везти-то? Дай хотя бы адрес. Адрес. В голове пронеслась единственная мысль, единственная соломинка. Старый друг. Ветеринар. Не доктор, но… но он отлично заштопал лабрадора…. И, чёрт возьми, он, наверное, единственный, кто не спросит лишнего и не побежит в полицию. Я выпалил адрес клиники Хосока. Безумная, отчаянная надежда теплилась в груди: лишь бы он был там. Лишь бы он был там в эту ночь. Юна что-то сказала в телефон, потом кивнула мне. — Через пять минут у чёрного входа. Я прижал к себе еле дышащее тело мальчика и пошёл навстречу холодной ночи, не зная, удастся ли его спасти, но уже понимая одно: назад пути нет. Я шагнул в их мир, и теперь он меня не отпустит. Никогда.