«Бездонные»

В лёгких снова не хватало воздуха. Не помню, как оказалась на кровати. Свернулась калачиком, в позе эмбриона, вдавив лицо в подушку. Ноги поджаты под себя так, что кости ныли, но физическая боль была слабым отвлечением. Я вцепилась в виски, заткнув уши, и беззвучно орала в одеяло. Горло свело судорогой, слёз не было — только сухая, давящая истерика где-то внутри грудной клетки. Юнги. Вьетнам. Это не командировка. Это прямая, циничная бойня. Его там просто сотрут в порошок, и никто даже не моргнёт. Я пыталась выстроить в голове логическую цепочку, понять, какого чёрта его в очередной раз пытаются убрать. Я знала процессы. Понимала, чего хочет Сон Иль. Даже примерно догадывалась, что нужно его брату. Но никак не могла уловить нить: кому конкретно мешает Мин Юнги? Что он такого сделал? Я знала многое, но не всё. Мои догадки всегда упирались в белые пятна. По всем данным, Сон Иль даже понятия не имел о нашем с Юнги прошлом. До «Эдема». История была чиста, стёрта, закрыта. Нас не связывало ровным счётом ничего. Даже Пак Хён-щик не знал всей правды. Её вообще никто не знал. Наверное, даже мы сами уже не помнили деталей, помня только суть — рану, которая не затянулась. Какая рука ведёт им и зачем. Кто отдает эти немые приказы? Паутина была огромной, Чон не мог физически управлять всем один. Были те кто под ним и тем кто под ними. Кто-то копал под Юнги? Или его руками рыл под Сон Иля? Кто? Если Юнги - это меч, кто держит рукоять и кто по итогу цель? Сука… Опять пятна… И сейчас я задыхалась. Вновь. От незнания. От паники. От страха, холодного и липкого, который заползал под кожу. Мысль о том, что та встреча в убогом кабинете на втором этаже могла быть последней, сводила с ума. Его взгляд, попытка сдержаться, чтобы не схватить меня. Я знала, о чём он тогда думал. Всегда знала этот взгляд и эту дрожь шрама на его лице. Он был как сталь. Но не со мной. Я знала чего он хотел. И сейчас больше всего на свете я хотела вернуться в тот момент. Просто схватить его за руку и вырвать оттуда. Украсть. Снять все деньги с чёрных счетов и сгинуть с ним на другом краю земли. Чтобы ни одна живая душа не нашла. Но ни он, ни я этого не сделали. Трусы. Мы были вечными трусами. Вечно бежали друг от друга, делая вид, что это неважно. Делали вид, что ещё не разобрались в своих чувствах. Делали вид, что есть в этой жизни что-то важнее, чем мы двое. И каждый раз, подходя к этой грани, я понимала, как чудовищно облажалась. Как мы облажались оба. Иногда мне казалось, что ему это уже не надо. Что он сдался. Забыл. Что он просто плывёт по течению, пытаясь дожить свою убогую жизнь. Но когда он смотрел на меня — особенно, когда думал, что я не вижу, — в его глазах вспыхивал тот самый огонь. Огонь ярости, боли и… жизни. И тогда я понимала: не зря. Не зря я цепляюсь за эту иллюзию будущего. Не зря борюсь. Я не услышала, как вошёл Пак Хён-щик. Лишь ощутила его тяжёлую, тёплую ладонь на спине. Он молчал, просто гладил меня по позвоночнику, пытаясь успокоить. Я медленно повернула к нему лицо, сквозь мокрые от слёз, которых не ощутила и спутанные волосы увидев его испуганное, сосредоточенное лицо рядом. — Юна, тебе нужно ответить, — тихо сказал он, сунув мне в руку мой телефон. — Он звонит уже несколько раз подряд. На экране — «Чон Сон Иль». Вызов за вызовом. Это было хуже всего. Он должен был быть в Японии. Вернуться только завтра. Ничего не шло по плану. Вновь. Чёрт бы тебя побрал, Сон Иль, и твои внезапные возвращения. Я взяла трубку, постаравшись выдохнуть и выровнять дыхание. Не получилось. — Алло? — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. Дрожь он должен был услышать. И услышал. В ответ посыпались слова, выдавленные сквозь стиснутые зубы. — Юна, твою мать! Почему не берёшь трубку? Где ты, блять, есть? Почему охрана не знает, где ты? Почему ты не дома? Он выпаливал это, словно строчил из автомата. Я закрыла глаза, пытаясь снова обрести контроль. — Прости, дорогой, я осталась в «Эдеме», — сказала я и замолчала, боясь сказать лишнее. Он затих на другом конце. Потом спросил уже другим, более удивлённым тоном: —Ты была в «Эдеме»? И сейчас там? — Да. Врать не было смысла — он всё равно узнал бы. Одно из моих главных правил в отношениях с Чоном — честность. Та самая, дозированная честность, которая позволяла мне скрывать целые миры. С ним нужно было быть предельно осторожной. Он почти всегда знал о моих перемещениях. Я научилась играть на его белых пятнах, но одно правило оставалось нерушимым: никогда не лгать прямо. Если бы он уличил меня во враньё, мне бы не хватило времени выкрутиться. Поэтому — полуправда, умолчание, но не прямая ложь. И я всхлипнула. Произвольно или намеренно — уже и самой было не разобрать. Его голос изменился мгновенно. — Что-то случилось? Ты плачешь? Я сделала небольшую, расчётливую паузу. — Сон Иль… — прошептала я, нарочито слабо. — Когда ты вернёшься? Он ответил сразу, и в его голосе послышалась та самая, нужная мне нотка внимания. — В том-то и дело. Я уже через несколько часов буду в Сеуле. И сегодня вечером ты мне нужна. Даже не вечером. — Я услышала, как он, вероятно, смотрит на часы. — Через три часа у нас ужин. Скину адрес. Ты нужна мне там. Приведи себя в порядок. Ужин званый. Обязательно приезжай. Мой человек тебя заберёт. — Да. Я снова шмыгнула носом, давая ему понять, что всё ещё на грани. На другом конце повисла тишина. Когда он заговорил снова, голос стал заметно мягче, почти заботливым. — Юна, что случилось? Тебя кто-то там обидел? — Нет, дорогой. Всё нормально… Я расскажу тебе потом, дома. Ничего страшного. Просто… ты же знаешь, я иногда слишком эмоциональна. В некоторых вопросах. Он тихо выругался. — Мне прислать за тобой туда человека? — Нет, нет, не надо, — поспешила я ответить. — Просто скинь адрес. И пусть забирает меня из салона, где я буду. Я скину координаты. Он выдохнул в трубку, и его тон снова стал деловым, но уже без злости. — Мне не нравится, как ты себя ведёшь в последнее время. Надеюсь, ты меня поняла. Ужин важный. И ты мне на нём нужна. Ты нужна мне там как моя жена, Юна. Последние фразы он произнёс спокойно, но с такой недвусмысленной твёрдостью, что стало ясно: это приказ. Он будет выставлять меня напоказ. Значит, ужин не просто важный — он судьбоносный. Там будут люди с самого верха. Возможно, международный состав. — Я поняла. Всё будет в лучшем виде, не переживай, — сказала я и на секунду замялась, добавляя в голос ту самую, «лукавую» нотку. — Сон Иль… я соскучилась. Услышала, как он задержал дыхание на том конце провода. — Скоро увидимся, детка. Он отключился. Я швырнула телефон на кровать и выдохнула, чувствуя, как мир снова плывёт вокруг. Сердце колотилось где-то в горле. Пак Хён-щик сидел рядом, ожидая. Я подняла на него глаза и выдавила из себя единственное, что могла в этой ситуации. — Хён-щик, найди любую информацию по месту нахождения Юнги. Узнай, кто отдал приказ. Свяжись с ним. Мне нужны сутки. Он должен продержаться там только сутки и ничего не делать. Не исполнять приказ. Его задача — просто ждать. Пока я не пойму, что всё это значит. Он покорно кивнул. — Хорошо. Я сделаю всё, что смогу. Я встала, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. — В ближайшие несколько дней я буду вертеться возле Сон Иля. Поэтому пиши в нашем стиле. Он понял. Никаких прямых имён. Никаких кодов. Только наша старая, глупая и абсолютно необходимая игра в шарады. Когда каждое слово могло значить что угодно, и только мы двое знали шифр.

***

Ресторан на 88-м этаже. Весь Сеул — как на ладони, россыпь огней под ногами. Столик был зарезервирован лучший, в укромной зоне, где не было лишних глаз и ушей. Сегодняшняя сделка должна была перевернуть всё. Расширить границы, укрепить тылы. Ситуация во Вьетнаме тревожила — нужно было брать часть процессов под прямой контроль. Не ради денег. Ради власти. Её не бывает много. И Юна была моим козырем. Как ни цинично, женщины обладают странной властью над мужскими умами. Любой мудрец сказал бы, что миром правят мужчины, которыми правят женщины. Моя покойная жена была умна, но покорна. В этом была её слабость. Она не знала, чего хотела, и потому стала никем. Иллюзией в своей собственной жизни. Юна была другой. Сильной. Статной. Опасной. Она была младше меня больше чем на десять лет, но в ней было больше мудрости, чем в иных стариках. Она умела быть рядом так, что я забывал о её существовании, и в то же время могла встать в отдалении, заживо выжигая мою душу одним взглядом. Когда я увидел её впервые, я подумал: эта чертовка покорит мир. И она покорила. Только этим миром стало моё сердце и моя жизнь. Не назову себя человеком способным на здоровую любовь. Я изуродован до самых глубин. И она — моё самое прекрасное уродство. То, как она пробирается в мою душу, не умеет никто. Это пугает и восхищает. Таких женщин — одна на миллион. Она позволяет себе брать то, что хочет. Я понял: если посадить её на короткий поводок, она задохнётся и перегрызёт мне глотку раньше, чем я это осознаю. Я дал ей свободу. А она дала мне власть над собой. Над своим телом и умом. Что это? Любовь, зависимость, привязанность? Мне плевать. Она та, ради кого хочется быть больше, сильнее, могущественнее. Она кормит моих внутренних демонов с ложечки, выхлёстывает из них дурь. Мои внутренние бешеные псы падают к её ногам, как перед лучшим дрессировщиком. Можно ли сопротивляться такому? Противостоять женщине, при виде которой жаждешь быть всем сразу: Богом, дьяволом, творцом и разрушителем? Когда она вошла в зал, мой взгляд прилип к ней. Четыре года вместе, а я каждый раз залипаю, как мальчишка. Видел женщин и красивее, и сексуальнее. Но в ней было всё. Простота и грех, невинность и похоть. То, перед чем хочется преклоняться, как перед иконой. Как она это делает — не знаю. И не хочу знать. Мужчинам не дано разгадать всю химию женского колдовства. Шёлковое платье цвета тёмного шоколада струилось по её фигуре, будто было частью её кожи. Сверху — пиджак с леопардовым принтом. Высокий каблук, разрез до бедра. Волосы собраны в небрежный пучок, лёгкий смоки-айс с блёстками, губы, выкрашенные чуть за контур. Ничего кричащего. Всё дорого, со вкусом, скромно и при этом дико сексуально. Она всегда показывала ровно столько, чтобы мужчина захотел её и тут же осознал своё бессилие. Она подошла к столику, слегка склонила голову. — Простите, господа, я немного задержалась. Подошла ко мне, наклонилась, оставив лёгкий, прохладный поцелуй в щеку. Я видел, как мужчины за столом — японец Танака, китаец Чжан Вэй и вьетнамец Нгуен Ван Лам — замерли на секунду. Меня это будоражило. Видеть, как они её желают, осознавая, что не могут даже прикоснуться. Она была моим главным трофеем. Японец, Танака, улыбнулся, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Для мужчины опоздание непростительно, но такую женщину, как Вы, госпожа Чон, невозможно в этом винить. Это комплимент — заставить нас ждать Вашу персону. Она снова смущённо улыбнулась, села рядом, положила салфетку на колени, потом наклонилась ко мне, и её губы почти коснулись моего уха. — Ты хорошо выглядишь. За дни разлуки стал ещё краше. Голос у неё был низким, чуть хрипловатым. Чёрт, я снова почувствовал, как смущаюсь. Какая же ты дрянь, Юна. Разговор завязался непринуждённый. Она выбирала что-то в меню, поддерживала лёгкую беседу. Потом в дело вступил вьетнамец, Нгуен. И тут она мягко встряла. — О, господин, Вы из Вьетнама? — её вопрос прозвучал невинно, без подвоха. Она не была в курсе всех деталей, поэтому меня это не насторожило. Нгуен слегка смутился. — Да, из Вьетнама. Она сделала детское, восхищённое лицо. — Правда? Говорят, у вас очень красиво. — Она чуть замялась. — Я никогда там не была. К сожалению, политическая обстановка… когда появилась возможность, стало уже не до путешествий. Китаец, Чжан Вэй, оживился. — А Вы, госпожа Юна, вообще много где бывали? Ну, до того как… Повисла пауза. Идеальный момент. Я слегка кашлянул, взял её руку в свою. — Простите мне мою скрытность. Думаю, вы прекрасно понимаете, почему я не афишировал эту информацию. Ходило много слухов, и я решил, что пора их прекратить. Чон Юна — моя законная супруга. Я видел, как она склонила голову, смущённо сжав мои пальцы. — Мы поженились больше четырёх лет назад, но тогда было… неспокойно. Как, впрочем, и сейчас. Мы решили, что лучший способ сохранить наши отношения — скрыть факт брака. Простите, что сообщаю об этом вот так, спустя столько времени. Но бизнес — это бизнес, политика — это политика, а семья — это семья. Я не хотел, чтобы её затруднял мой статус. Надеюсь, вы понимаете. Лицемеры, конечно, закивали. Подняли тост. Выпили. Разговор снова потек в нужное русло — политика, Вьетнам, гарантии, убежище, альянс. Юна слегка заскучала, ковыряя вилкой в тарелке, но периодически задавала какие-то невинные, «женские» вопросы, не относящиеся к делу. Потом она заёрзала. Чжан Вэй с улыбкой спросил: — Вам, вероятно, скучны такие разговоры, госпожа Юна? Она была великолепна. Притворилась, что ей искренне неловко. — Простите, я не сильна в политике или бизнесе. Если бы вы рассказывали о провальной выставке в Милане или ужасном пике моды, я бы щебетала без умолку. А то, о чём вы говорите… вероятно, очень важно, но я, если честно, не всё понимаю. Она вызвала шквал снисходительного мужского умиления. Не выглядела дурой — выглядела женщиной, которая позволяет мужчинам чувствовать себя важными. Потом она наклонилась ко мне, её губы снова у моего уха. — Я отойду в уборную. Я кивнул. Она встала и удалилась, её походка была плавной, уверенной. Её не было минут восемь, может, десять. Когда она вернулась, что-то тёмное и кружевное незаметно упало мне на колени под столом. Я мгновенно понял. Нижнее бельё. Эта сучка… Я быстро сгрёб его в ладонь, чтобы сунуть в карман пиджака, но мой палец намеренно, по-хозяйски, провёл по самой влажной части ткани. Она была мокрая. Сука. Она сидела рядом, без нижнего белья, под этим шёлковым платьем. И знала, что я это знаю. Это был выстрел в упор. Она знала, как эти грязные игры заводят меня. Сидела с невозмутимым видом, а во мне вскипала ярость — яростное, всепоглощающее желание. В какой-то момент я перестал слышать, о чём говорят за столом. Она уловила это. По моему участившемуся дыханию. По тому, как вздулась вена на шее. По вспотевшей ладони, которую я прижал к ноге. У неё зазвонил телефон. Она извинилась, щебеча что-то про срочный звонок от подруги, и снова упорхнула. Прошло две минуты. На мой телефон пришла СМС: «Вип-уборная. Последняя дверь справа.» Вот оно. Приглашение. Я извинился перед гостями, сославшись на срочный звонок, и пошёл туда, куда она позвала. Дверь была не заперта. Войдя, я увидел её. Она сидела на широкой столешнице у раковины, задрав платье до самого верха бёдер. Ничего под ним не было. Только гладкая, влажная, розовая плоть, открытая взгляду. — Прости, дорогой, но там чертовски скучно, — сказала она, и в её голосе звучала дерзкая, вызывающая усмешка. Я подошёл ближе, не в силах отвести взгляд. Она сводила меня с ума всегда. А сейчас, после нескольких дней разлуки, глядя на неё такую — развратную, мокрую, наглую, — я готов был потерять остатки контроля. — Ты меня провоцируешь, — прорычал я, сдерживаясь из последних сил, чтобы не разорвать это проклятое платье. Она лишь усмехнулась и шире развела ноги. — А ты разве не этого ждал? Мой взгляд скользнул ниже. Она была идеально гладкой, чиста, и от неё исходил слабый, возбуждающий запах её возбуждения. Я сделал шаг, но она упёрлась ладонью мне в грудь, останавливая. — И как ты намерен меня приветствовать после такой долгой разлуки? — её глаза впились в мои губы, а свободная рука легонько надавила на моё плечо, направляя вниз. Сука. Какая же ты провокационная сука. Я не выдержал. Резко схватил её за бёдра, стянул к самому краю столешницы и впился в промежность губами и языком. Она взвыла, её пальцы вцепились мне в волосы, сдавливая кожу головы. Я не был нежен. Это было наказание, утверждение власти, животная потребность. Я ел её, вгонял в неё пальцы, чувствуя, как её тело сжимается в ответ, как она извивается и стонет, упираясь пятками мне в спину. Её стоны, приглушённые, но от этого ещё более похабные, звенели в кафельной тишине комнаты. Потом я развернул её, грубо задрал платье выше талии. Она полулегла, одна нога высоко на столешнице, открывая себя полностью. Я вошёл в неё сзади одним резким, глубоким движением. Она вскрикнула, её ногти впились в полированную поверхность стола. Я трахал её жёстко, без прелюдий, одной рукой сжимая её шею, прижимая к себе, а другой… другой рукой я нашёл другое, узкое отверстие и, смазав своей же слюной, медленно, но настойчиво ввёл туда большой палец. Она вздрогнула всем телом, и её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг меня. Двойное проникновение. Она обожала это, и я обожал её реакцию. Я смотрел на наше отражение в зеркале, как она извивалась, закатывал глаза и сводила бровь. Моя… голодная, грязная, развратная дрянь… Её стоны стали прерывистыми, хриплыми, она теряла контроль, и это зрелище было прекраснее любой картины. Когда я почувствовал, что близок к концу, я вытащил палец, затем выскользнул из неё. Она, словно понимая, что нужно, мгновенно соскользнула на колени передо мной. Я не дал ей времени — схватил за волосы и вогнал свой член ей в рот, глубоко, до самого горла. Она не сопротивлялась, её глаза, полные слёз и похоти, смотрели на меня снизу вверх. — Да… плохая девочка… — мой голос был сиплым, сжатым. Я обожал этот вид, её взгляд… Боги… Через несколько мощных толчков я кончил ей в глотку, как дорогой шлюхе, заставляя проглотить всё до капли. Отдышавшись, я вытащил член, грубо вытер ей губы большим пальцем. Она поднялась на ноги, поправила платье с таким видом, будто только что выпила чашку чая. — Вот теперь я очень рада тебя видеть и чувствовать, — прошептала она хрипло. Я набросился на неё, вцепившись в её губы диким, агрессивным поцелуем, чувствуя на языке свой же вкус. Она отвечала с той же яростью, кусая меня за губу. Я соскучился по этому. По её дикости, по этой невероятной, пожирающей связи между нами. Потом она отошла к раковине, начала поправлять макияж. — Мне здесь скучно, — сказала она, глядя на моё отражение в зеркале. — У меня был очень тяжёлый день. Встреча с твоим братцем высосала из меня все эмоциональные силы. Это заставило меня насторожиться. — Ли Су Хёк вернулся? Ты его видела? Она повернулась, вытирая руки. — Да. Приехал сегодня в «Эдем», хозяин. Привёз с собой какого-то щенка. Ты не говорил, что он вернётся. Я изучал её лицо. Усталость на нём была подлинной. — Давай дома об этом поговорим, — она отмахнулась. — Эти напыщенные индюки меня, если честно, утомляют. Я же уже произвела впечатление? Ты признал, что мы женаты. Дальше, надеюсь, я тебе не нужна? Я подошёл, обнял её сзади, прижал к себе, уткнувшись носом в её шею, вдыхая смесь её духов, пота и секса. — Нет. Ты мне больше не нужна. Встретимся дома. Она взяла телефон. — Мне надо с ними попрощаться? — Не надо. Езжай. Водитель тебя увезёт. Я сам с ними поговорю. Она кивнула и вышла, не оглядываясь. Я остался один в вип-уборной, пахнущей нашим грехом. Мои мысли уже крутились вокруг неё, вокруг брата, вокруг Вьетнама и этого странного «щенка», которого он привёз. Но главное — вокруг неё. Всегда вокруг неё. Стоило ей выйти, как комната сразу опустела. Будто выключили свет.

***

В это время, пока Чон Сон Иль утопал в своей иллюзии власти над своей женщиной, тонкие, длинные пальчики отбили смс: «Я добрался. Всё как ты и говорил. Мейкун. Пусть сидит тихо, он своё дело уже сделал.»