Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Ручка повернулась. Я не должна попасться. Между холодильником и стеной — зазор. Подбегаю, втискиваюсь, чуть сдвинув холодильник и задерживаю дыхание. — Да уж, в последнее время всё через жопу, — дверь открылась, и мужской голос заполнил Хранилище. Шаги. Ближе. Остановились. Скрипнула дверь, звякнули пробирки. — Всё из-за экзаменов. Старик паранойит, всюду видит шпионов, — тот второй не приближался. Как будто остался стоять в дверях. — Что там? Осторожно выдохнула через рот и стала медленно считать до десяти, стараясь выровнять дыхание. Посмотрела наверх. Круглая лампа. Он выдвигал контейнеры, пластик терся о стеклянные полки холодильника. — Всё на месте. Как всегда. О, смотри, новые образцы. Быстро они. «Новые?» — Ну так сколько померло на втором этапе. Надо собрать картотеку, посчитать, проверить. Давай уже скорее, домой хочу. Во рту стало сухо. — Сейчас, сейчас, — он перешел к моему холодильнику. Его тень потянулась ко мне, я замерла. Тело зажато, колени и лопатки пронзает боль, в носу запах бетона. Он снова загремел склянками, шуршала ткань халата. — И ведь опять на нас повесят. У них вообще есть регламент выдачи? — Есть. Просто им не пользуются. Принимаем как обычно — по факту. — Ладно, — шаги начали удаляться. — А ты по сметам проверил? — Сметы завтра. Я уже не могу. Дверь закрылась. Щелкнул замок. — Господи, — пошевелила губами и ещё пару минут сидела без движения. Ушли. Я осторожно выползла из укрытия. Ноги пронзили тысяча иголок, колени подкосились и я рухнула на пол. — Черт. Вскинулась как мышь от шагов кота. Возле ручки на старой белой двери тёмный след маркера. Ручка не двигается. Встала, отряхнулась, взгляд упал на стол со стопками папок. Они говорили про новые образцы — это кровь участников экзамена? За прозрачной дверцей холодильника ровными рядами стояли склянки с кровью. Карасума Сэйдзи. Ты тоже один из них? Я подошла к столу и взяла самую верхнюю папку. Смета. Датирована позавчерашним днем. Печатей нет, ловушек тоже. Просто папка. Видимо, не такая уж важная информация внутри, если её дополнительно не защищают. Открыла, и поняла, что ошиблась. Внутри ровные столбцы. Номер, дата поступления, дата смерти, и дальше — символы, которые я не могла прочесть. Зашифровано. Кто бы сомневался. Пролистала смету — три, четыре, десять страниц, заполненных мелким почерком. Я не знала их шифра, но структура журнала говорила сама за себя. Резко загудел холодильник, проснувшись, но я не обернулась. Листала страницы. На второй масляное пятно растеклось. Казенная бумага не белая, слегка желтая. И тонкая. И пахнет пылью. Я вернулась к первой папке и стала проверять даты, пока не нашла нужную. Дата смерти Карасумы. Я видела её на пробирке. В этот день поступило четыре образца — я переписала строки целиком на клочок бумаги. Потом разберусь или не разберусь, но пусть будет. Обратно тем же путем — подсобка, перелезть через балкон и, пока АНБУ не видит, быстро через больничный сад. Ноги донесли до скамейки у магазина, и я плюхнулась, наплевав, как на меня смотрят прохожие. Откинула голову и уставилась в небо. Фиолетовый край в звездах. Пойти бы сейчас и сдать весь план Орочимару Третьему, и пусть меня бросят в тюрьму. Нащупываю в кармане флакон и сжимаю. *** Из палаты тянет прохладой — ветер задувает в окно. У порога пол ещё влажный, от него вверх поднимается запах хлорки. Ре лежит, смотрит в потолок, руки вдоль тела, а на запястьях мягкие наручники. Из под одеяла тянется трубка к пакету на полу, ещё пустому. Я замираю. Пока ждала, видела как привезли парня на каталке — без сознания, лежащего на боку как креветка. Как уборщица выносила грязное постельное белье из палаты Ре. А ещё — Гая. Он всучил мне два персика и ушел. Сглатываю. Чуть отступаю. Перед глазами Рё на отборочных, как он сопротивлялся Мисуми, как смотрел на меня, а я только пялилась и сжимала перила. Заставляю себя сделать шаг. — Привет, — говорю я, подхожу и сажусь у кровати. На шее Рё бинты. Легкий румянец на щеках, испарина на лбу. — Ты как? — спрашиваю и меня словно окатывает кипятком. Ничего умнее не придумала? — Лучше всех, — отвечает Рё хрипло и приподнимает руку, демонстрируя “браслет”. — Кажется, они перегнули. — Ну почему. Вдруг я заколю себя ложкой, — хмыкает. Я слабо улыбаюсь. — О, у меня для тебя вот, — я протягиваю персики. — Туда положи, — Ре кивает на тумбочку. Складываю фрукты на тарелку. Рядом в бумажной обертке лежит желтый моти. Нетронутый. — Теперь можешь попробовать перекрыть дыхательные пути косточкой. — Спасибо. Но я всё-таки попробую ложку. Вдруг от глаза дотянется прямо в мозг и я умру быстро. Бросаю взгляд на ложку рядом с новым пудингом. Чайную. Уголки губ ползут вверх. — Скорее отковыряешь глаз. Но мы ведь с тобой договорились? Про месяц, помнишь? Рё кривится, как будто вспоминает. — А я могу заказать тебе способ? Хочу кунай в сердце. Быстро, чисто. — Чисто? Меня зальет кровью. — Ну…тогда яд? — он смотрит на катетер выше локтя. — Тебе только шприц найти и всё. — Я планирую поставить тебя на ноги, — складываю руки на постели, упираюсь в них подбородком и смотрю на Ре сбоку. — Так что придется тебе пожить. — Ага, — протягивает он. Смотрю на его шею — под повязкой кольца венеры. В мочке уха темнеет прокол. Он сам просил меня его сделать назло Тацуе. Они спорили, насколько шиноби мешают украшения, ну и Рё утверждал, что дело в мастерстве. Если ты хорош, серьги не помешают. Видимо, сняли перед операцией. — А это что? Рё проводит пальцами по бинтам у меня на руках. — Это из-за меня? — его дыхание учащается. Смотрю на бинты, потом на Рё, поджимаю губы. — Упала. — На обе руки? От запястий до локтей? Выдерживаю его взгляд. — Я неуклюжая, ты же знаешь, — пожимаю плечами. — Ты уже нашла ирьенина? Как его зовут? — смотрит на меня ожидающе. Выпрямляюсь. Смотрю на свои руки — под ногтями снова грязь. — Он разбирается в этом лучше, чем медики Конохи, — стараюсь говорить ровно. — Значит он здесь? — взгляд Рё становится острым. — И что же он попросил взамен? — Ничего, — отвечаю слишком быстро, и Рё неприятно улыбается. — Ага, ничего, — снова смотрит на мои руки. — Это тоже часть «ничего»? — Я сама поранилась, — встречаюсь с его взглядом и на этот раз не отвожу глаз. Я не лгу. Сейчас не лгу. — Шиноби с переломом спины как у меня — это балласт. Никто не будет заниматься мной просто так. — Я сказала, что поставлю тебя на ноги. Так и будет, понятно? — огрызаюсь я. — Понятно, — глухо отвечает он и сжимает кулаки. Мы молчим кажется целую вечность. — Рё, — я беру его за руку. — Прости. Я не хотела… Со мной всё будет в порядке. Он убирает руку и отворачивается. — Уходи. — Рё… Он не отвечает, а только смотрит куда-то в сторону тяжелым взглядом. Как бы я хотела просто обнять его и прижимать к себе, пока он пытается вырваться и ворчит. Но не могу. Я жду ещё несколько невыносимых минут и встаю. — Ешь персики, — последнее, что говорю я его простыне на ногах, потому что смотреть на его лицо сейчас невыносимо, и ухожу. Спрашиваю медсестру про наручники. Киваю, улыбаюсь, а потом иду на третий этаж к старой подсобке и оставляю флакон в вентиляции за стеллажом. Чтобы Кабуто только «посмотрел карту». А после стою с ощущением, что что-то забыла. Заданий больше нет. Остается ждать и чем-то убивать свободное время. Поэтому к выходу из больницы я шагаю медленно. В ладони всё ещё тепло от руки Рё — той секунды, до того как он убрал её. Чужие разговоры в палатах доносятся обрывками. Гремит металлическая посуда в столовой и тянет лапшичным паром. Монотонно шоркает по полу швабра. И тут грохот. Кто-то уронил стакан, тот не разбился — откатился в сторону. Ругань. Я остановилась и увидела через открытую дверь палаты парня с перебинтованными руками от пальцев до плеч. Я его узнала. Это ему сначала Саске вывихнул плечевые суставы, а потом Шино разнес в хлам остальное. Теперь он в больничной робе и без протектора. Грязные волосы торчат во все стороны, руки трясутся, на лице только боль. Он, видимо, хотел слезть с кровати и поднять стакан, но любое шевеление дается с трудом. Он хмурится и поджимает губы. Я оказываюсь рядом, поднимаю стакан и, налив из бутылки воды, протягиваю ему. Сначала он смотрит недоуменно. Под глазами синяки. Но потом ощетинивается. — Тебя никто не просил. Я закатываю глаза. — Это всего лишь стакан. — Иди откуда пришла, — указывает подбородком на дверь. А я замечаю, что у него губы потрескались и высохли. Он вообще выглядит хреново. — Конечно, лучше умереть от жажды. Он сверлит меня взглядом. Я вздыхаю и убираю стакан. — Ладно. Может что-то принести? — Нет. Замечаю, что повязка разболталась. У самого плеча лента ослабла и сползла почти до локтя. Я тянусь руками, чтобы поправить, но он дергается, и я застываю. — Я только поправлю. Ну или могу медсестру позвать. Снова пялится на меня так, словно я пришла его зарезать. Молчит. Потом с выражением лица «как ты уже достала» кивает. Перевязываю в тишине. Он упрямо смотрит в сторону, а потом вдруг говорит: — Делать что ли нечего? Я усмехаюсь краем рта. — Наверное. Протягиваю бинт под рукой. — Не могла пройти мимо. Стараюсь делать всё аккуратно, чтобы лишний раз не тревожить его руки, но, видимо, болит у него постоянно, потому что с лица не сходит это напряженное выражение, какое бывает, когда долго терпишь. — Больно? — спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом. — Меня вылечат. Только не здесь. Я киваю, опускаю глаза и смотрю теперь только на его руку. Последний узел я завязываю медленнее. Засовываю край бинта под перевязь, потом тянусь к другой руке. — Тут всё в порядке, — шепчу себе под нос. Я положила руки на край кровати и разгладила одеяло, потом встала и направилась к выходу, и всё это — избегая смотреть ему в лицо. На тумбочке тарелка с недоеденным рисом. Палочки аккуратно сложены сверху. Ни гостинцев, ни чистой одежды, даже стул стоит так, как его поставила уборщица — слишком ровно и аккуратно прислоненный к стене. И больше ничего. Я выхожу из палаты. Вокруг всё тот же больничный шум, но как будто приглушенный. Быстрым шагом иду вдоль корпуса не оглядываясь до самого центра деревни. Возле лавки с украшениями две пожилые дамы беседуют о чем-то с улыбкой. Захотелось ворваться в лавку и перевернуть все эти побрякушки, разнести витрины в хлам, давить — чтобы стекло хрустело под ногами… Но я просто стояла и смотрела на болтающих женщин. У них дети и внуки, рецепты пирогов и мяса, а по вечерам перебранки с мужьями. А кто-то лежит один и не знает, что скоро умрет. *** Первый глоток обжигает горло и я морщусь. Ну и дрянь. Мне четырнадцать, и у меня нет сисек, а мы знаем, что в диалоге с Джираей это критично. Опираюсь рукой о черепицу, чуть смешаю вес тела, а то задница затекла. Внизу зажигаются гирлянды. Делаю ещё глоток. Нашла я его ещё засветло Джирайя ошивался у купален и, разумеется, «собирал материал», издавая похотливые звуки. Я следила издалека, перебирая в уме, что могу сказать. Сердце колотилось. Пару раз я сделала попытку подойти, но трусливо пряталась обратно за угол. Когда наконец осмелела, он выпрямился, что-то чиркнул в блокноте и пошел в тихую забегаловку у рынка неподалеку. Заказал рис, рыбу, бутылочку саке и раскрыл блокнот. Я наблюдала минут десять с другой стороны улицы. Он сидел один. Возможно для круга милых дам, которые смеются над его историями за символическую плату, было ещё слишком рано. И все же что-то в этом было не так. Ладно. Всё равно больше некуда идти. Про мои способности Кабуто говорил — не то. А еще он говорил «похоже», и по моему скромному мнению это «похоже» выглядит достаточно убедительно. Других вариантов все равно нет. Я выдохнула и подошла. — Пишете продолжение? — я остановилась у его столика. — Вы ведь Джирайя-сама, автор «Ича-Ича»? Он поднял глаза от блокнота. Оценил. Не так, как смотрят на девочек у купален — иначе. Быстро и внимательно. — Не слишком ли ты юна для таких книг? — спросил он. — В Кири взрослеют раньше, — я пожала плечами. Что-то в его лице чуть изменилось — не удивление, скорее любопытство. — Садись, — сказал он и кивнул на табурет напротив. — Но если ты за автографом, увы, у меня нет с собой экземпляра. Слишком легко. Слишком быстро. Я села. — Польщён, что меня читают даже в Тумане. — Он отложил кисть. — Интересно, как мои книги туда попадают. — Контрабанда, наверное. Он хмыкнул. Взял чашку. — Чем обязан? — У меня друг в госпитале. — Я старалась говорить ровно. — Перелом позвоночника. Врачи говорят — через месяц его можно будет перевозить. Но в Кири такой медицины нет. Я хотела узнать, есть ли способ задержаться здесь подольше. Официально. Джирайя чуть наклонил голову в бок. — Коноха и так сделала много для пострадавших на экзамене, — сказал он наконец. — Юридически это сложно. Вам придётся вернуться и верить в свою деревню. Он закрыл блокнот. — Странно, что ты в неё не очень веришь. — Я верю, — сжала руки под столом. — Просто там про него забудут. Вы же знаете, как это бывает. — Знаю, — согласился он просто. — Туману давно стоило выйти на международную арену и пересмотреть…традиции. Хорошо, что процесс пошёл. И всё же — ничем не могу помочь. Я взяла деревянную палочку с края стола. Покрутила в пальцах. Он следил. — Я бы не подошла, если бы мне нечего было предложить, — сказала я и выпустила чакру — совсем немного, крошечный импульс. Вокруг палочки в моей ладони начала виться зелёная петля. Тоненькая, как первый побег. Она обвила дерево как живая лоза — и замерла. Я держала ладонь так, чтобы видел только он. Джирайя смотрел. Молчал несколько мучительно долгих секунд. — Красиво, — произнёс это с лёгкой ленцой. — Земля и вода вместе дают интересные фокусы. Мне словно снег высыпали за шиворот. Я ждала чего угодно, но не этого. — Это не фокус, — сказала я стараясь сохранить спокойствие. — Это моя способность. Я её скрываю — вы понимаете почему. В Кири к таким вещам отношение сложное. Я не показывала этого никому. — Я польщён, — повторил он, но теперь иначе. — И что же ты хочешь? Значит понял. С первой секунды понял. — Этой способностью интересуется ещё одна сторона, — сказала я. — Я веду с ними переговоры. У меня есть время изменить решение. Если вы поможете с Рё — я выберу другой путь. И эта сила будет здесь, а не там. Джирайя откинулся назад. Посмотрел на меня долго — по-другому уже, без лёгкости. — Сильный ход для генина, — сказал он наконец. Я сглотнула. — Но. — Он поднял палец. — Мужчина должен справляться сам. Любой удар судьбы — это способ либо подняться, либо нет. Если за него это делает женщина… — он покачал головой. — Тогда что от него останется? Ты можешь быть рядом. Это тоже немало. Я открыла рот. — Джирайя-сама… — Ты не понимаешь, что просишь, — сказал он, не глядя на меня. — Ты хочешь вернуть ему ноги. Я видел людей, которым возвращали. Они потом не знали, что с этим делать. Потому что пока ты боролась за него — он лежал и привыкал быть тем, за кого борются. Это тоже ломает. Он окликнул хозяина: — Эй! Ещё рису. Я сидела. Он уже не смотрел на меня. Когда он отвернулся, я взяла бутылку саке со стола и встала. Он не остановил. Может, не заметил. Может, позволил. Мне было плевать. Я не оборачивалась. Я запрыгнула на крышу и бежала не разбирая дороги, сжимая шершавое горлышко бутылки, пока в боку не заболело. Хотелось зашвырнуть бутылку в стену и насладиться звуком, с которым она разлетится на кусочки. Но я просто зарычала, пнула трубу, оцарапав кожу и обматерила Джирайю и Кабуто, и всю эту деревню настолько вычурно, насколько позволил мой запас слов. Делаю ещё глоток. Стемнело. И тут слышу чьи-то осторожные шаги. Шелест ветра по песку. Я поворачиваюсь и меня ведет. Мир качается, я хватаюсь за воздух и приземляюсь на локоть. Больно. Так полулежа я встречаю моего соперника. — Карасу не портятся от воды. Я знаю только одну технику, которая способна на такое.