Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Кабуто Я читал свиток, когда в спину ударило. Руки сжали пергамент. Глаза остановились на строке. Я уже знал, чья эта чакра и что это значит. Уцуро. Небрежно сворачиваю свиток и кидаю на стол. Плащ. Ноги несут меня вперед по привычке. Замедляюсь на перекрестке. Стою. Прислушиваюсь к чакре. Ускоряюсь. Иду мимо главной улицы, петляю, обходя места, где могут быть другие шиноби. Нахожу. Прячусь в тени переулка. Она идет как турист, выбравшийся на променад. Медленно. В руке надкусанная булочка. И фонит чакрой. Патруль АНБУ в двух улицах, в доме от неё — джонин ест лапшу. Натягиваю капюшон на лицо и сжимаю кулаки. Когда проходит ближе, кидаю камешком. Он ударяется в плечо. Она видит, складывает булочку в бумагу и неспешно сворачивает ко мне. Я веду чуть дальше, к слепой зоне между стенами жилых домов. Оборачиваюсь. Она убирает сверток в сумку и отряхивает руки. Бинтов нет. На коже между указательным и безымянным пальцем застывшая корка раны. *** Я надкусываю булочку. Сахаринки смешиваются с тестом, а слюны у меня нет, и я жую сладкое, сухое, вкусное — и хочется выплюнуть. Нельзя. Я должна есть. Ещё бы попить, но это потом. Чертов Кабуто. Надо же было так меня довести. «Похоже, но не то». Я слышу корни глубоко под землей. Там ворочаются червяки, течет вода. Куст где-то неподалеку — на него писает собака. Господи, почему так тяжело идти. Хорошо, никто не подходит близко, от меня, наверное, разит перегаром. Интересно, Мэй или Забуза почувствовали? Мы с капитаном оба красавчики стояли. В этой деревне столько людей, и кто-то всё время проходит мимо дерева, а как я должна понять, кто это? Есть чакра. След. Небольшой. Кабуто или нет? Нет, дети. Они бегают вокруг. Прячутся. Бегают. А Рё бегать не может. Ну где же ты? Выпускаю мокутон ещё раз. *** Третий Хокаге не дослушал отчёт Какаши. Просто замолчал на полуслове и посмотрел в окно — туда, где за черепичными крышами что-то едва заметно изменилось в рисунке чакры. — Продолжай, — сказал он. В трёх кварталах от него сенсор Корня остановился посреди улицы. Постоял. И пошёл дальше — но уже в другую сторону. Где-то в тайном укрытии Орочимару прервал размышления и прислушался. *** Сколько вывесок. Ткани Уэно. Украшения. Лапшичная «Утиное крылышко». Пахнет горелым жиром, и в животе мерзко перекувыркивается кусок булки. Ну почему у вас нет просто рисовой каши с молоком, а? Я ведь спрашивала. «Может, вам рис со свининой? С кисло-сладким соусом…». Господа, кисло-сладкий соус я наблюдала всё утро в унитазе. Или борщ. На густом таком мясном бульоне, который варился на кости часа три, а потом в него говядинку, — без прожилок, чистую, — овощи, томатную пасту и укроп с петрушкой. Дома его любили, хотя могли забыть. Что убрано в холодильник, того нет. Рё и Тацуя бы не забыли, они бы кастрюлю за раз слопали. Рё наверное потом снова пудингами кормить будут. Так. Мама кричит на сына. Пакет у него в руках порвался, и овощи рассыпались. Он присел на корточки, поднимает. На лбу протектор Листа. Господи, тебе сколько, двенадцать? Мамаша, куда ты его отдала? А если не вернется? Или вернется, но не весь? Иду. Подношу булочку ко рту, но убираю. Не могу. И вдруг — легкий удар. В плечо. Смотрю в сторону и вижу Кабуто. Плащ натянут до самых глаз, и он весь как восклицательный знак. Быстро ты. Неужели почувствовал мой «не мокутон»? Иду следом за ним в глубину переулка. У помойки выскакивает кошка и бежит в сторону. На кирпичной стене след сорванного плаката. Я встаю напротив Кабуто, убираю проклятую булочку в сумку и отряхиваю ладони друг о друга, прокатывая сахаринки по коже. — Рё стало хуже, — говорю чуть хрипло, в горле совсем пересохло. — Он снова в реанимации. Ты можешь что-то с этим сделать? — А чего ты ожидала? — уже не церемонится, ни капли «я твой старший добрый товарищ». — Падение сразу после операции чревато. Он ещё долго продержался. — Так ты сделаешь что-нибудь? — выпаливаю чуть раздраженно. Надоел вертеть хвостом. — Я вроде говорил про «если стабилен». Сейчас он не стабилен. Смотрю ему в глаза. Долго. — Кабуто, — делаю паузу. — Рё должен встать на ноги. Стабильный или нет. Молчит. Ну, что? Соображаешь, как бы ещё соврать? Что такого сказать, чтобы не выглядеть идиотом за поэму «Девочка-которая-думала-что-у-нее-мокутон-и-ошиблась»? Стоит и не шевелится даже. — Тебе нужно сделать для меня ещё кое-что, — чуть приподнимает уголки губ. Это твоё «туше»? Медленно выдыхаю через нос. Ты должен просить меня, а не я тебя. Это тебе нужен мокутон. Но мы же не говорим об этом, и я ничего не могу тебе предъявить. Невысказанного не существует, и если я первая скажу, ты вскинешь брови: «О чем это ты?». — Тебе нужно пробраться на третий административный склад, — Кабуто протягивает мне клочок бумаги. Я беру сложенный вдвое квадратик, ровный, краешек к краешку, раскрываю и мельком смотрю на линии с подписями улиц и одну черную точку. — Где-то там должен быть тайник. Найди его и принеси все, что там будет. Я смотрю на карту, потом на него. Он не шутит. — Где-то? — не успеваю спрятать ехидство. — Именно так, — он кивает, и что-то в голосе — эдакий лукавый наставник. — Найди место, которое будет достаточно укромным, чтобы в него никто не полез просто так. Думай как шиноби, у которого мало времени. Я собираюсь убрать карту, но он меня останавливает. Делает небольшой шаг, переводит взгляд на бумажку. Точно. Чуть не забыла. Киваю, ещё раз смотрю маршрут, уже внимательно, и направляю чакру. Бумага мгновенно пропитывается водой, разбухает, я поворачиваю ладонь вниз, и остатки белыми кусками сваливаются под ноги. Потом смотрю на Кабуто с выражением «доволен?», и получаю милостивый кивок. — Ты забрал то, что я оставила? — спрашиваю, вдруг вспомнив про кровь Карасумы. — Да. Ты справилась лучше, чем я ожидал, — и тут в нем снова промелькнула его фирменная доброта. Опускаю взгляд, топчу ногой остатки карты, втирая в землю белесые сопли. — Спасибо за похвалу. Он сделал несколько шагов. Остановился, поравнявшись с моим плечом. — Если в следующий раз захочешь попрактиковаться, не стоит делать это при свидетелях, — говорит он почти ласково. — Я буду ждать тебя с результатом у полигона Е-7. Сегодня, с десяти до полуночи. Не опаздывай. Я чуть улыбаюсь ему в лицо. — Хорошо, Кабуто-сан. *** Кровь не останавливается. Черт. Прижимаю ладонь к животу, как учили, дышу медленно, зубы стучат. Стена ещё теплая, на плече останется сажа. Трещит и вспыхивает кусок дерева на полу, и в пламени я замечаю остатки шиноби Листа, а тот, второй, в проходе — мешает. Я сплевываю густую слюну с кровью. Голову давит, как будто стала мала. И что мне теперь делать? За два часа до. Точка на карте вела к северной части деревни, бывшему медбункеру времён какой-то там войны. Я видела такие в Кири и сразу узнала. Из таких потом делали склад. Если обходить по внешней стороне, ближе к границе, видишь только высокий, поросший травой холм да деревья вокруг. Я спряталась так, чтобы видеть главный и единственный вход: прямо в землю вмурованные кирпичные стены и низкую дверь. Вход был пуст. Если бы я была шиноби, которому нужно как можно скорее что-то спрятать, я бы выбрала наименее защищённый объект. Легче проникнуть. Меньше внимания со стороны. Кто будет искать что-то ценное среди хлама? Я проверила оружие на всякий случай и посмотрела наверх. Солнце высоко, времени ещё вагон. Боже, ну почему я не наполнила флягу. Зачем вообще вчера так накидалась. Делаю шаг — и сразу отступаю. Появились трое. Мужчины. Серая одежда. Протектор… прищуриваюсь. Они стоят группой прямо у входа, переговариваются. Один поворачивается. Звук. Люди Орочимару. Что им здесь нужно. Что-то украсть? Вряд ли они тут надолго. Троица входит в бункер. Я устраиваюсь поудобнее и готовлюсь ждать. Холм как холм. Трава по колено, мох темными пятнами у основания кирпичной кладки. Дверь низкая, петли ржавые, а замок — новый. Кто-то позаботился. Зеваю. Меня должно волновать, что эти ребята тут делают? Ну хотя бы немного? Потому что мне так насрать. Достаю булочку, съедаю неожиданно быстро. Вкусная. Сажусь на корточки. Попа замерзла. Нет, прошло не так много времени, но все же, может, вы уже съебетесь, а? Птички щебечут. Солнце печет макушку. Снова зеваю, да так, что аж слезы выступают. Сейчас бы в кровать. Ноги затекли. Сажусь, подгибая одну ногу под себя, опираюсь ладонями о землю. И все же Кабуто быстро меня нашел. Он хороший сенсор, но… не единственный ведь на деревню. Дверь распахивается, двое выходят и тут же скрываются. Третьего нет. Выходит позже, когда у меня уже и поясница затекла. Медленно. Смотрит по сторонам. Прислоняется к стене, складывает руки на груди. Ну ты мразь, конечно, ещё покрывало расстели и термос с чаем достань. Черт. Не главный. Парень на подхвате, иначе не оставили бы. Отвлечь? А потом ударить? Или просто отвлечь и проскользнуть внутрь? Сколько сенсоров почувствуют меня тут? Ладно. Успею. Касаюсь ладонями земли. Метрах в пяти два дерева. Направляю на них чакру, и раздается хруст. Парень из Звука прижимается к стене, чуть приседает и смотрит в сторону тех деревьев, а затем в один прыжок исчезает. Я направляю чакру, дальше. Снова хруст. Вскакиваю, бегу к входу, в правой ноге тысяча игл, прихрамываю, касаюсь ручки и всё, я внутри. Коридор. Слева проем — забегаю и притихаю. Слышу свое дыхание. Стена влажная, шершавая. Свет из коридора освещает два ряда стеллажей. Коробки, сумки, мешки, папки с бумагами, свитки, инструменты, свёрнутая белая ткань с желтыми пятнами. Не знаю, сколько так стою, но кожа покрывается мурашками. В носу щекочет, я зажимаю рот и чихаю в себя. Выглядываю в коридор. Шарканье подошвы слишком громкое. Никого. Вдалеке стена заканчивается. Поворот влево и рядом дверь. Другая. Тяжелее, петли не те, что везде. Её сюда не переносили. Она здесь была. Напротив меня ещё один проем. Те же стеллажи. И где же, мать его, тайник? Но ещё интереснее, где тот, кто должен был бункер охранять? Иду дальше. За поворотом комната, как и те, что при входе — вся заставленная. Возвращаюсь к закрытой двери. Прислушиваюсь. Только звон лампочек. Приоткрываю самую малость, и меня хватают за волосы, втаскивают внутрь и отбрасывают к стене. Удар выбивает воздух, я падаю на четвереньки, а он, — а это он, в окровавленном жилете и протектором Листа на лбу, — уже рядом и замахивается ногой. Чудом успеваю отскочить и бросить кунай, и сразу лязг металла о металл — отбил. Снова бросается ко мне, но заваливается на колено, сплевывает, и я складываю печати, и появляется водяной поток, как из пожарного шланга, и отбрасывает его, и он катится кубарем через голову, сбивая стеллажи. Разлетаются бумажки, коробка ударяется о пол, слетает крышка и вываливаются книги, и он среди этого на спине тянется к подсумку и достает взрывную печать. Я складываю руки инстинктивно, и его обвивают корни, но поздно, потому что печать активирована, и в следующую секунду раздается взрыв, и я уже лечу назад, а в глазах слепит и кожа горит, и во рту вкус земли, пыли и крови, и звон в ушах такой, что, кажется, там что-то лопнуло и вытекает наружу. Удар. Плашмя головой прямо об камень, и тело валится, и в спину впивается что-то острое. В ушах вата. Кричу, но ничего, только в горле першит. Руки дрожат. И не работают: я опираюсь на коробку, но промахиваюсь и заваливаюсь вперед, вниз. Горит коробка с книгами. Стеллажи разбиты в щебень, и среди мусора торчит нога. На месте, где лежал шиноби, тлеют ветви и куски мяса. Лужа крови. Сглатываю. Дым, черные перья сгоревшей бумаги. Отталкиваюсь руками от пола, меня ведет в сторону, верх и низ поменялись местами. В коридоре — шаги. Черт. Он появляется раньше, чем я встаю. В бинтах через всё лицо, с острым взглядом, который мгновенно оценивает и фокусируется, и складывает первую печать, и мир словно застывает, потому что я знаю, если ничего не сделать, он убьет меня на месте, и тогда я вскидываю руки, и всё во мне кричит, потому что сейчас я могу умереть. Из-под земли вырываются колья, много острых, кривых кольев, и они пронзают его насквозь, откидывают и ударяются в потолок за его спиной. Он как шарнирная кукла, у которой подрезали нитки, обмякает. Ветка прошла под глазом, который смотрит куда-то перед собой, и вниз к щеке уже тянется кровь. Он как будто плачет, а руки, согнутые для печати, прижаты к груди как у молящегося. Я смотрю на него секунду. Потом отворачиваюсь. — Блять, — выдыхаю я. Боль в боку, как кипятком ошпарили. Дрожу. Из-под жилета течет. Покачиваясь дохожу до стены, упираюсь плечом. Кровь не останавливается. Черт. Прижимаю ладонь к животу, как учили, дышу медленно, зубы стучат. Стена ещё теплая, на плече останется сажа. Трещит и вспыхивает кусок дерева на полу, и в пламени я замечаю остатки шиноби Листа, а тот, второй, в проходе — мешает. Я сплевываю густую слюну с кровью. Голову давит, как будто стала мала. И что мне теперь делать? Дерево оставлять нельзя. В глазах темнеет. Достаю из подсумка пилюли, закидываю в рот и грызу. Горько. Пусть. Пытаюсь направить мокутон, чтобы свернуть ветви обратно, но ничего не получается. Не могу. Нет сил. Просто нет. Вытягиваю взрывную печать и наклеиваю на стену. Другую чуть дальше. Ещё одну на мертвого шиноби Звука. Я должна найти тайник. Иду к коридору, опираюсь о стену, придерживаю живот, но у входа этот, и места совсем нет, и я расстегиваю его поясную сумку, скидываю на пол, и с грохотом высыпаются кунаи и сюрикены. Оглядываюсь по сторонам. Стены, ровные. Стеллажи. Пустой дверной проем. Кирпичная кладка, побеленная. Брызги на земляном полу. Стены. Иду по комнатам, отпинываю полки, всё валится, проверяю каждый угол, и вот, в глубине, за комодом, внезапным для этого места, со стеклянными дверцами и с сервизом внутри, — чашки с цыплятами! — и вот его уронить так трудно, что я кричу, и толкаю всем телом, и руки трясутся, но комод валится, и я на него сверху, и замираю. Там полость. Была. И её заложили. Я хватаю края кирпича, который как будто вот только недавно вынули и вставили, тяну на себя. Конверт. Небольшой, с черной сургучной печатью. Белая бумага. Новая. И вот уже на ней мои следы — черное и красное. Сковыриваю ногтями печать долго, руки не слушаются, пальцы холодные. Достаю письмо. Короткое. Слова расплываются, и я щурюсь, пытаюсь проморгать пелену, и кандзи выплывают нехотя. Почерк аккуратный, мелкий. Я бегу глазами по строкам, и из меня словно выбивают воздух. Привет, Аи. Если читаешь — хорошо. Ты наверное уже догадалась обо всем по крови. Они сказали: нулевая резистентность к чужой чакре. Не знаю, что это значит. Знаю, что Корню это очень нужно, поэтому меня взяли по-тихому. Не буду писать как сбежал — ты всё равно не поверишь. Я бы не поверил. Успел забрать костный мозг. Говорили, это главное. Почти. Спрятал у нашего дерева. В термо-коробке, какую смог найти. Успей, пока свежий. Мда. Оставляю тебе свои жидкости, как истинный романтик. Но сердце — ты знаешь. Не ищи меня. Не говори обо мне ни с кем. Твой К. С. П. С. Прости. В этом году без фейерверков