Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Спине холодно. И неудобно. Что-то упирается, и, кажется, довольно давно. Я пытаюсь пошевелиться, тело не слушается, как будто меня придавили бетонной плитой. На животе что-то теплое. Слева. Мягко греет. Шум деревьев. Над головой вспорхнула птица. Открываю глаза. Ветви деревьев, листья колышутся на ветру. Небо вечернее, закатное. Я лежу под деревом. Смотрю вниз: Кабуто сидит на коленях, рука в зеленом свете чакры у моего живота. Кабуто. Задание. Медбункер. Был взрыв. Я расставила печати везде. Потом — грохот и дым. Письмо положила под печать. Потом шла. От дерева к дереву, в глазах темнело, пока не оказалась здесь. Тогда пришла боль. Я опустилась на землю. А потом очнулась, и Кабуто уже был здесь. Он говорил, что будет ждать меня в десять. — Ты рано, — говорю и слышу свой хриплый голос. Язык сухой, едва ворочается. Пытаюсь приподняться, но он удерживает меня другой рукой. — Лежи. Расслабляюсь. — Пить, — шепчу. Кабуто останавливает чакру и подносит к моим губам флягу. Вода такая вкусная, чуть прохладная, почти сладкая. Я жадно глотаю, пока не появляется тошнота. По подбородку течет. Стираю. Рука дрожит. Лоб словно стянули железным обручем, а куда-то в затылок вогнали винт. — Голова кружится. Кабуто убирает флягу. — Это нормально. Я вылечу рану на животе, но пару дней будет тяжело. У тебя сотрясение. Киваю, или думаю, что киваю. Тело не слушается. Смотрю на Кабуто. — Переживу, — сгибаю руку в локте, отталкиваю себя от земли. Кабуто пытается помешать, но я хочу сесть. Спина затекла, и больно. Сажусь, опираясь о ствол дерева. Кабуто снова подносит ладонь к животу. — Там были другие шиноби. Не только охранник Листа. Что-то искали, видимо, — протягиваю руку, и Кабуто снова дает флягу. Делаю несколько глотков, но уже медленнее. Вода холодит всё внутри. — Ты их убрала? Качаю головой. — Двое ушли. Остался один. Его и охранника — да. Чакра Кабуто в прошлый раз была другой, когда он лечил мне ссадину на щеке. Мягче. Оно и понятно. То была царапина. Сейчас пощипывает и как будто чуть жжёт, но приятно. Делаю ещё глоток. Так вот, почему сладкая. Вкус крови. И пепла. Принюхиваюсь — не пойму, это от меня так пахнет горелым, я ведь уже давно на улице, а как будто всё ещё в бункере, в затхлости. Там воздух другой был, гуще. От запаха мутит сильнее. — Да. Про тайник, — массирую виски по сухой пыльной коже. Кабуто смотрит ожидающе. Я проверяю карманы, сумку — медленно, и потому, что быстрее не могу, и потому, что не сильно и хочу притворяться, но что-то внутри заставляет. — Там было письмо. Где же оно… — пялюсь в сумку, перебираю кунаи и какие-то бумажки, сваленные в кучу, останавливаюсь, смотрю на Кабуто. — А что такое нулевая резистентность к чужой чакре? Опускаю руки. Он молчит чуть дольше, чем нужно для ответа такому гению медицины. — Нет риска, что будет отторжение. Почему спрашиваешь? Ты смотришь слишком остро, Кабуто. Откручиваю и закручиваю крышку фляги. — А как долго хранится костный мозг в спецконтейнере? Вот оно. Ты опускаешь взгляд на землю и снова молчишь, и в тебе уже нет того «я тебе помогу, я хороший». Ты меняешь позу, теперь ты на одном колене, подбираешь сухую веточку, крутишь её в пальцах, ломаешь и откидываешь в сторону. Ты понял меня, не так ли? — Зависит от контейнера. И от того, кто и как накладывал печать. Я киваю. Значит, недолго. Полагаю, не больше нескольких дней. Напрягаюсь, подгибаю ноги, переношу вес тела на дерево и отталкиваюсь. Никогда не думала, что просто встать может быть так трудно. Он наблюдает, поднимается быстро. Стою, но без дерева, наверное, упала бы. В глазах потемнело, и я жду, когда пройдёт. Кабуто подходит чуть ближе. — Рё наверное всё ещё в реанимации. Острое состояние. Хрупкое, — он выдерживает паузу. — Знаешь, иногда это оказывается выше способностей тела, особенно если врачи невнимательны. Сердце стучит в горле — один гулкий, почти удушающий раз, и проваливается в желудок. А потом накатывает жар. И это ты смеешь мне угрожать? Ты? Стискиваю зубы и даю себе два вдоха передышки. — Да, знаю. — смотрю ему прямо в глаза, твердо. — Но он крепкий. Он будет жить. Кабуто чуть наклоняет голову. — Ты уверена? — Да. Только попробуй что-то ему сделать. — Такая уверенность. Коноха не будет снисходительной, когда ты попадешь в комнату допросов. Беглый шпион. Прислужник Орочимару. И стоишь, как будто всё у тебя под контролем, рука в кармане, взгляд прищуренный. Мог бы побольше угрожающих поз выучить, пересмешник хренов. — Надеюсь, ты успеешь вытащить Ре из реанимации раньше, чем я там окажусь. Потому что письмо я потеряла. Уголки его губ чуть приподнимаются. Он поправляет очки. — Я сам тебя найду, — бросает он холодно и уходит. Я долго смотрю на то место, где он стоял. На ту веточку, что сломал и отбросил. Снова чувствую свой запах и морщусь. Надо помыться. *** Хирузен — Она не оставила следов, и умудрилась скрыться, — закончил Какаши. Я смотрел на него поверх скрещенных пальцев. Девочку кто-то ведет. Орочимару? — Задание то же. Наблюдай, но не вмешивайся. Тренируй команду. Если всё так, ближайшие пару дней она будет восстанавливаться. Можешь идти. Он помедлил, но ушел. Что ж, Мизуна Уцуро. Я посмотрел отчет. Ни семьи, ни родственников. Очередная сирота Кири. Со службой ты справляешься, но того ли господина выбрала. Рядом с её досье лежат досье на Тацую и Рё. У последнего диагноз паралич. Все мы ошибаемся, когда чувствуем себя загнанными. — И по-прежнему не хочешь ничего делать, Третий? — подает голос Джирайя. Он слышал отчет Какаши и всё равно не понял. — Ты сомневаешься в моих решениях? Джирайя подошел к столу, оперся обеими руками. Злится. Не первый ребенок, сбившийся в пути. — Ты понимаешь, что будет, если отпустить её. — Я понимаю, что будет, если взять генина из Кири в период экзаменов. Ни мы, ни Туман не хотим шума. — Она ребёнок. Я смотрю на него и вижу того же мальчика. Горячая кровь, свободолюбие. Старые сожаления. — Мы обеспечим ей безопасность в нужный момент. Джирайя не отвечает сразу. Смотрит в окно — туда, куда смотрел я несколько минут назад. Что-то ищет в черепичных крышах. — Корень может схватить её раньше. Я убираю руки со стола и поворачиваюсь к нему. — Если за её спиной тот, о ком я думаю, он позаботится, чтобы этого не случилось. Джирайя оборачивается. Смотрит на меня — долго, так смотрят когда хотят поймать ложь на лице. Не поймает. Это не ложь. — Вы хотите добраться до Орочимару. Не вопрос. Он уже понял. Осталось только произнести вслух. Я встаю, подхожу к окну. Деревня живёт своим: где-то внизу смеются дети, хлопает дверь, пахнет дымом от чьей-то кухни. — Я хочу, чтобы Коноха оставалась сильной. Иногда это означает ждать.​​​​​​​​​​​​​​​​ *** Когда я проснулась, на щеке была слюна. И след черепицы. Мне пришлось подождать, пока гости постоялого двора намоются и разойдутся по номерам, и я не заметила, как снова уснула. Ванная комната одна на всех в небольшой пристройке на территории — и лучше, чтобы там никого не было. Небо черное. Коридоры во внутреннем дворе освещаются фонарями андон, поэтому, в целом, кроме них, да вертикальных балок ничего не видно. Я заставляю себя встать. Волокусь как мешок с мусором, тяжелый и смердящий, до нашей комнаты. Заглядываю. Четыре футона. Один в первозданном виде, свернутый, у стены, остальные раскиданы как попало. Место капитана пустует. Значит, снова пьёт. Одеяло откинуто в сторону. Рядом холм под серой тканью, и головы не видно. Тацуя. Жду. Цикады трещат. Где-то скрипят деревянные половицы. Тацуя как лежал, так и лежит. Крадусь до своей сумки. Вынимаю одежду, квадратик полотенца, старый обмылок, всё кладу рядом, как вдруг Тацуя кряхтит и переворачивается. У меня всё отхлынуло вниз. Даже дышать перестала. Прошло десять секунд. Двадцать. Ничего. Спит. Хватаю тряпки и выскальзываю на улицу. Обычно в бане есть свет, но на ночь выключают, поэтому я стащила один андон и уже с ним забралась внутрь. Отодвинула старую распухшую от влаги дверь, протиснулась, прикрыла за собой, оставив щель — вдруг кто рядом, надо следить. И сразу в купальню. Скинула только обувь в предбаннике и как есть пошла. Хоть так и нельзя, и меня бы отругали, но как же мне плевать. Поднимаю фонарь. Вода в квадратной ванной в полу как неподвижное серное зеркало, едва бликует. Не понадобится всё равно. Самое главное — то, что рядом. Кадушки с водой, низенький стульчик и тазики. Ставлю фонарь на один из стульчиков. Стягиваю одежду. Пахнет кровью и пылью. Где-то прилипла, задубела, и отдирается с хрустом. Бросаю прямо на холодный пол. Беру тазик. Черпак. Набираю воду, и мне везёт — ещё не совсем остыла. Господи, сейчас бы встать под горячий душ и отогреваться час, и, может, даже уснуть прямо в ванной. Но нет. Вообще нечего об этом думать. Сажусь на стульчик, тазик ставлю на другой перед собой. Справа фонарь. Теплый, янтарный свет падает на меня, воду, в которой я ополаскиваю руки, и в которой не видно грязи, и чуть чуть вокруг, но так, если вглядываться разве что, а я сейчас не могу смотреть никуда дальше собственного носа. И не хочу. Отмыться. Переодеться. Спать. Слишком много всего для одного дня. Слишком. Поэтому я, наверное, и не поняла, как он вошел. Просто вдруг как будто воздух колыхнулся и повеяло уличной прохладой, и у меня кожа покрылась мурашками. Такая желтая кожа в пупырку в желтом свете лампы. И тут я поднимаю голову и вижу, что чернота впереди не такая непроглядная как была. Что там кто-то стоит, но я думаю об этом, а внутри пусто и ровно, как будто я думаю про погоду или заточку кунаев. А он делает шаг, и это оказывается Тацуя, и он смотрит внимательно, хоть я и с трудом различаю его черты, но он точно проводит глазами по мне полностью и наверняка видит ссадины, порезы, синяки, свежий шрам на животе и уже давнишние следы царапин на руках. И я сижу не шевелясь, даже нет желания грудь прикрыть. Вообще ничего. Я просто жду, когда он что-то скажет, потому что он меня поймал, считай, и тут мне не отвертеться. Но чтобы придумать ложь, надо знать, что скажет другой человек. До тех пор надо молчать. — Откуда это? — наконец говорит он, кивая подбородком на меня. — Тренировалась, — отвечаю сразу же. Он замечает одежду на полу, подходит, поднимает рубашку — светло-серую, — и подходит ближе. Тьма отпускает его, и теперь он почти весь тут. Нахмуренный лоб, сжатые губы и кулак, в котором он держит ткань, испачканную кровью и сажей. — Тренировалась, — смотрит на меня. Пожимаю плечами. — Непростой попался соперник. Тацуя отбрасывает рубашку в кучу к остальному. — Думаешь, я тупой? Вот что изменилось бы, если бы я сказала «да»? Или «нет»? Смотришь на меня как на карту. Не надо тут ничего искать. — Я думаю, что хочу помыться и лечь спать, если ты не против, — я указываю рукой на тазик. — А завтра? — он приподнимает брови. — Тоже будешь «тренироваться»? — Тебе бы тоже не помешало, — скольжу по нему взглядом. Сколько раз я видела эту шею. Плечи. И почему девчонки на него не смотрят. Грубый, ну и что. Сколько силы в руках. О. У него в руках полотенце. Он сжал его. Это ведь мое. Черт, забыла, значит. — Мэй-сама сказала вести себя тихо, ты что, забыла? — он делает ещё шаг ко мне, полностью входя в тусклый свет фонаря. Лицо подсвечено снизу, глаза черные. — Со мной всё в порядке, — выдавливаю из себя. — Ага, конечно, — говорит он и смотрит на мои раны. Не помогло. А раньше работало. — Мне холодно, — вздыхаю. — Можешь выйти? Я хочу помыться. — А если с тобой что-то случится? Что я скажу капитану? Да какой к черту капитан. — Ему плевать. Даже обрадуется. На одного спиногрыза меньше. Складываю руки на груди. — Зачем ты все это делаешь? Ради Рё? Тебе кто-то наплел, что его можно вылечить, и ты как дурочка повелась? Я вскидываю голову. Внутри всё вскипает, и усталости как будто не было. Встать бы сейчас, облить тебя грязной водой из тазика, да ещё этим тазиком по голове и хлопнуть. Дурак. Дышу чаще. Он тоже. — Просто выйди, — выдавливаю. Плечи Тацуи поднимаются, он вскидывает руки, делает шаг назад и озирается. — Как же ты достала. Вечно что-то скрываешь, — снова вижу только силуэт. — Но мы не дома, ты понимаешь? Не дома. А что, если про твои способности узнают? Думаешь, я не вижу? Что, если это нужно кому-то? Тебя используют, или ещё хуже, и ты не сможешь вернуться домой. — Заткнись! Тебя это не касается! Это вообще не твое дело! — срываюсь. — Нет, это мое дело! Ты часть моей команды, ты мой друг! И сейчас ты в опасности! — Да боже мой, я все контролирую! — Да? — выразительно смотрит на одежду и на тело. — Хреново получается. — А что, мне надо просто сидеть на жопе и ничего не делать? — встаю во весь рост и делаю шаг к нему. Он тут же опускает взгляд. — Хоть бы прикрылась. — И спряталась, — подхожу ещё ближе. — И просто ждала, пока домой не вернемся, да? Как ты. Тацуя смотрит в глаза, тяжело так смотрит, а я уже не могу остановиться. — Ты просто знаешь, что бесполезен. Ты ничем не поможешь Ре. И мне не поможешь. Поэтому просто уйди. Он не отвечает, но я вижу всё: как он сжимает зубы, как грудь поднимается и опускается, и его тишина бьет меня сильнее. Он бросает на пол полотенце, из которого вываливается обмылок. — Ты забыла, — говорит почти не размыкая губ, разворачивается и уходит. Меня начинает трясти. Я только что его оттолкнула, выгнала, ужалила. А внутри пусто. Как будто ложкой от мороженого наскребли последний шарик и выкинули. Я поднимаю полотенце и мыло. Снова сажусь на стульчик. Что-то подступает изнутри, настойчивое, как тошнота, но другое — опускаю вниз, глубоко куда-то внутрь. Потому что не это важно. А важно помыться. Да. Вот и мыло — беру. Вода — черпаком поливаю лицо. Надо намылить. Растираю в ладонях до пены. И подношу к лицу. И тру щеки, и лоб, и шею, глаза — всё, пока пена не становится плотной. А потом открываю глаза. Щиплет. Очень щиплет, глаза слезятся, а я их распахиваю посильнее и сижу. Холодно.