Уцуро: Инструкция по саморазрушению

«Кажется» — опасное слово. Оно дает надежду, которую легко разрушить. Рё не встал на ноги. Не смог пошевелить и пальцем, и его «кажется» сделало только больнее. Я не стала говорить, что он просто очень хочет верить, потому что я такая же. Глупая, наивная. Подумала, будто за один вечер Кабуто сделает работу Цунаде. Как же я ошиблась. Рё не спросил, почему мы пришли ночью и как звали ирьенина. Он вообще ничего не сказал про ночь, как будто её и не было. А я стала считать часы, потому что их у меня мало. Как скоро Кабуто найдёт меня и скажет отвести к следующему тайнику? «Спрятал у нашего дерева» — это всё, что написал Карасума. Понятно для Аи, загадка для меня. И всё же у меня есть козырь. Я сидела на скамейке у госпиталя. Аи. Если она должна была всё понять про нулевую резистентность по крови, значит, она ирьенин. Я посмотрела на здание. Где-то внутри есть административный блок с картотекой, и там наверняка есть файл Аи. В коридоре была девушка в халате. Она ходила по палатам с бумагами в руках, что-то говорила медсестрам — тоном вышестоящего по рангу. Врач. Я проследила за ней до ординаторской, а потом поймала в туалете и вырубила. Приняла её облик, оригинал оставила в запертой кабинке, а сама с гордой осанкой зашагала к лестнице, как будто я имею права носить это лицо — врача, того, кто спасает жизни, а не отнимает их. Я шла по лестнице, сердце стучало в ушах, собственное дыхание было слишком громким, как и стук каблуков. Поднялась на третий этаж. Прошла пост медсестры — та кивнула, я ответила тем же, — и вошла в блок с табличкой «Администрация». Коридоры пусты. Только звук моих шагов. На третьей двери от входа, белой, с потертой до меди ручкой, был приклеен лист бумаги, и на нём чьей-то рукой написано «Картотека». Бинго. Дверная ручка не провернулась. Заперто. Я быстро осмотрелась, присела, достав отмычку, и принялась вскрывать замок. Слишком простой, я управилась за минуту, как раз вовремя, потому что дверь соседнего кабинета приоткрылась, и кто-то замер у двери, бросая последние фразы. Когда он вышел, я уже была внутри. Небольшое помещение было всё заставлено стеллажами. Пахло бумагой и пылью. Душно. Как тогда. Руки сложены как у молящегося. Куски тела, разбросанные по сторонам и дым. Я прислонилась к стеллажу. Боль в висках откликнулась — фоном, как если бы кто-то включил радио в соседней комнате. «Ты убила двоих» Нет. Я сделала то, что должна была. Нет Цунаде, которая вылечит. Нет Мидзукаге, который будет бороться за своих. Есть только я, и то, что должно быть сделано. Мотаю головой и фокусируюсь. Полки. Папки с бумагами. Каждый ряд подписан кандзи, с которого, видимо, начинается фамилия. Чёрт. Иду вдоль полок. Должен же быть какой-то общий реестр? Здесь ведь не только ирьенины работают, но и обычные врачи. Замечаю стеллаж с зеленой пометкой. Открываю первую попавшуюся папку. Кагэяма Сэйджи. Токубэцу ирьенин Не то. Беру следующую. Хосино Аканэ. Ирьенин-сенсор Такэхара Рэн Смотрю на полку, забитую папками до конца. Вздыхаю. Минасэ Кусакабэ Аояги Сираиси Цукимори Кагэно Хаями Киносита Юкисиро Нанасэ Господи, да сколько вас. Подушечки пальцев посерели, в носу сидел несозревший чих, когда я вытащила, наверное, тридцатую папку. Мидзухара Аи. Ирьенин лабораторного профиля. Замираю. Специализация — анализ крови и тканевых образцов. Определяет сигнатуру чакры, наличие ядов и следы вмешательства. Работает с повреждёнными и нестабильными образцами. Допущена к материалам повышенной секретности. Это ты, Аи? На фото девушка с темными волосами, собранными в хвост, и зелеными глазами. Серьезная. Листаю карточку. Профессиональный профиль. Медицинские навыки. Физиология и чакра. Психологический профиль. Всё не то. Листаю дальше, пока не нахожу страницу с заголовком «Связи и командование». Наставники… не то Ученики, ключевые контакты, связи с АНБУ / разведкой…закреплённые команды Вот оно. Карасума Сэйдзи. Жила Аи на отшибе. Прямо скажем, почти в трущобах. Напротив её дома был бордель, у лавки на первом этаже за игрой в сёги сидели два старика. Татуировки, шрамы на лице, сдвинутые брови. Поджарые. Значит, что-то ещё да могут. Они даже не оторвали взгляда от доски, когда я прошла мимо, но затылок начал гореть, когда я свернула во двор. Хотя, может это не они наблюдают. Или не только они. Квартира Аи была маленькой и чистой. Вещей мало. На кухне маленький стол с двумя стульями. В спальне, кровать, тумбочка рядом, книжный, бельевой шкафы, выход на балкон, где на веревках сушится халат. На полке две рамки с фотографиями. Аи с мамой и папой, видимо. И Аи с двумя пацанами и мужчиной в жилетке джонина. Я присмотрелась. Оба парня темноволосые, темноглазые, самые обычные, но один смотрел не в кадр, а на неё. Карасума. Где же вы бывали вместе? Я стала искать. Перебрала книги, тетради — сплошь медицина и техники, проверила тумбочку, все ящики на кухне, под кроватью, простучала половицы, даже в холодильник заглянула (половина лимона, пачка молока и тарелка, накрытая другой тарелкой). Не густо. На дневники, значит, у тебя времени нет. Жаль. Я села на стул. Постучала пальцами по коленке. Стены белые. В углу тонкая нить паутины. Встала, и мир пошел кругом. Схватилась за стол, зажмурилась. В глазах заплясали пятна. Пару дней будет тяжело Слова Кабуто. Я усмехнулась. Пару дней. Ага. Пустые стены, никакой разбросанной одежды. Пахнет как в гостинице — необжитой пустотой. Только одежда на балконе да фотографии на полках говорят, что тут кто-то живет. Белый халат треплет ветер. Аи где-то бродит в Конохе, а времени у меня нет. Хотелось бы проследить — вдруг ностальгия ударит, и она пойдёт к тому самому дереву. Но увы. Только напрямую. Я окинула квартиру взглядом. Дверца шкафа на кухне висит криво. Подошла к ней, открыла, петли скрипнули. Дерево в руках теплое, чуть липкое, с отпечатками пальцев. Дёргаю на себя со всей силы — не поддается. Распахиваю вторую, и начинаю вытаскивать всё, и бросать на пол. Остатки хлеба, чай в пакете, пачку риса. Выдвигаю ящики со столовыми приборами — вытряхнуть всё. Так каждый отсек, а потом в комнате. Толкаю книжный шкаф плечом, в носу запах дыма и горелой плоти, рычу. Сердце бьется в ребра, я сбиваюсь с ритма, не сразу могу двинуться дальше, фырчу, делаю ещё рывок и скидываю на пол. Грохот. Тумбочку на бок и вытряхнуть. Матрас, постельное белье, подушку — в перья. Одежду тоже. Всё. Под конец стою среди разбросанных вещей запыхавшись. Опускаю взгляд. Рука на боку, с той стороны, где была рана. Делаю глубокий вдох. Рана это хорошо. Смотрю в зеркало: над бровью затянувшаяся коркой царапина. Подойдёт. Самое сложное в связывании самой себя — это найти верёвку. Особенно, если ты по какой-то причине её не носишь с собой. Но, к счастью, это квартира почти шиноби, и я вроде как тоже шиноби, и даже умею создавать клонов, которые могут в довесок разбить мне же лицо. Поэтому, когда Аи появляется на пороге, она видит меня в крови среди полнейшего хаоса. Сначала замирает. Смотрит на меня, потом вокруг. Смотрю во все глаза, моргаю, и в голове всплывает глупая мысль: а, может, стоило просто сказать правду? Или хотя бы начать с разговора, а не всего этого цирка. Внутри всё дрожит. Начинаю брыкаться и мычать. Аи подбегает ко мне, садится на колени, взгляд падает на рану — кровь залила половину лица, потом на мои связанные руки и ноги. И как будто не торопится. — Генин Тумана? Как ты тут оказалась? — она разрезает веревки у рта. — Простите! Они сказали просто зайти внутрь и всё, что кому-то здесь плохо и срочно нужна помощь, а потом связали меня и бросили… — тараторю я испуганно. — Кто они? — Аи помогает мне сесть, освобождает ноги. — Мужчины. Трое. У них не было протекторов. Они сказали, что надо зайти, что это срочно, и я зашла. Я всего этого не делала! — озираюсь вокруг. Аи смотрит мне в лицо. — Зачем они зашли? Они говорили? — голос жёсткий. — Они сказали… — морщусь, как будто пытаюсь вспомнить. — Говорили что-то про письмо. Они связали меня и стали всё крушить. Говорили, что он должен был его вам передать. А потом появился кто-то ещё, его я не видела, он был за дверью. Окликнул, и я разобрала только «нашли его, в роще». После этого один из них меня связал, бросил, и они ушли. Смотрю на неё во все глаза и почти не притворяюсь, что мне страшно. Сердце колотится и кажется, что щеки начинают гореть. Аи молчит. Тогда я выпаливаю: — Пожалуйста, не говорите об этом моему капитану! Он меня убьёт. Я правда не хотела ничего плохого! Аи смотрит на веревки, закусывает кожу на губе, потом медленно осматривает кухню ещё раз и останавливает взгляд на мне. — Как они сказали? Нашли его в роще? Я киваю. — Да-да, именно так. Нашли в роще. — Как давно? — Не знаю. Может, минут пятнадцать назад. Заставляю себя заткнуться, чтобы не сказать лишнего. Глаза не опускаю, слежу за каждой черточкой её лица. Ну же, Аи, ты должна догадаться, о ком идёт речь. Ты ведь не могла не заметить, что Карасума исчез. — Разминулись совсем немного… — бормочет она. Поднимается, уходит в комнату. Доносится шуршание и стук её каблуков, она что-то поднимает, тихо звякает стекло. Фотография? Она подняла фото? Она возвращается быстрыми шагами. — Ты пойдёшь со мной, — говорит она и поднимает меня за локоть. Веревка больно впивается в запястье. Я холодею. — Куда? — мой голос звучит слабо. — К Ибики. — Что? — округляю глаза, а она уже тянет меня на улицу. — Группа неизвестных устраивает налёт на квартиру куноичи, задействуя представителя чужого государства. Это вне моей компетенции, — говорит она холодно. Мы спускаемся по лестнице, идём мимо того самого кафе. Столик, где днем играли в сёги, пуст. Красные фонари горят во всю, в окнах размалеванные женщины с хитрым прищуром. Я едва переставляю ноги. Во рту пересохло. — Нет, не надо, пожалуйста! — говорю уже совсем тонким голосом. — Я не хотела, честно, пожалуйста, отпустите меня! — Не мне с этим разбираться. Хватка у Аи железная. Она уверенно идёт, а я как собака на привязи с выкрученными руками. Черт. Придётся рискнуть. Я упираюсь пятками в землю. — Я никуда не пойду! — Прекрати это. Думать надо было раньше, — она останавливается и сильнее сжимает мой локоть. — Не пойду. — У меня нет времени с тобой возиться, быстро идём, — она снова тянет, я вырываюсь и отбегаю в сторону. Она тут же оказывается передо мной и хватает меня за плечи. — Насколько я знаю, сейчас Мэй мизукаге, а не Ягура, — говорит мне в лицо. — Она поймёт. Зелёные глаза Аи буравят меня целую вечность, и мир словно становится тише. Потом я открываю рот, закрываю, опускаю глаза с видом «я хочу сказать, но не могу». И Аи ведётся. — Что? Ты можешь сказать мне, — звучит уже мягче, хотя всё равно твердо. — Я не хочу тебе зла. Просто хочу разобраться. Качаю головой, делаю жалкое лицо. — Как тебя зовут? — спрашивает почти нежно. Я медлю. — Меня зовут Аи. — Уцуро, — шепчу я. — Хорошо, Уцуро-чан. Скажи, что тебя тревожит? Она гладит меня по плечам. — Они… — говорю сдавленно. — Они сказали, что убьют Рё, если я не заберусь к вам, и не найду письмо. Он в больнице парализованный. Смотрю ей в глаза, и в эту секунду, наверное, почти не лгу. — У них есть свои люди в больнице. Они сказали, что если я выдам их, они… Замолкаю. Аи продолжает поглаживания. — Всё хорошо. Никто не обидит Рё. Я работаю в больнице и прослежу за этим. А теперь скажи, — смотрит на меня внимательно. — Кто именно это был? — Я правда не знаю, — срываюсь на всхлип. — Один высокий и со шрамом на подбородке, почти лысый. Второй среднего роста, худощавый, в маске. Третий тоже средний, крепкий, молчал почти всё время. Хотя… Я делаю вид, что вдруг вспомнила. Аи подбадривающе кивает. Руки останавливаются. — Что? — Этот в маске что-то сказал, когда был в комнате. Меня там не было. Стоял грохот, потом что-то разбилось, и он вроде назвал имя. Карасума кажется. Сдвигаю брови. — Или не Карасума. Но что-то похожее. Аи на миг застывает. Смотрит вверх в сторону, на меня, хмурится, подносит руку ко рту, проводит пальцами по губам, а потом одним движением обрубает верёвки у меня на руках, наклоняется ближе. — Слушай внимательно. Иди прямо по улице и направо после овощной лавки. Дальше, до дома с серой дверью. Зайдёшь туда. Спроси кого угодно. Скажи, что Аи нужно подкрепление в седьмом секторе у восточной границы деревни. Поняла? — Седьмой сектор у восточной границы… А вы? Подождите, куда вы? Аи уже повернулась. — Я должна спешить. — Стойте! — я хватаю её за рукав. — Не ходите одна! Это опасно! Там трое бандитов, вы не справитесь! Она смотрит на меня снисходительно-ласково. — Уцуро-чан, не беспокойся. Я справлюсь. А ты как раз позовешь мне подмогу. Ладно? — она уже делает шаг, но я ее отпускаю. — Можно я пойду с вами? Вам нельзя одной. Она убирает мою руку. — Всё будет хорошо. Иди. Наши ребята быстро меня найдут. И больше она не медлит. Исчезает, как это умеют делать шиноби. Смотрю ей вслед, жду два вдоха, а потом отправляюсь в погоню. Я почувствовала их сразу, как только мы углубились в лес, но не остановилась. Нога соскользнула, я полетела вперед и чудом успела ухватиться за ветку и выровнять шаг. Двое. Идут следом: отзвук их чакры передается по деревьям. Черт. Аи не поверила. Или решила подстраховаться. Я даже не заметила, как и кому она подала знак, но, видимо, на границе деревни есть тайный патруль. Правильно, слишком правильно для такой тупицы, как я. И что мне делать, если они нападут? Перед глазами бункер: руки, сложенные в молитве, кровь, стекающая, как слеза. Я стискиваю зубы. Два человека, уже целых два человека. Но одного раза для Рё мало, Кабуто должен прийти ещё. А если придется снова использовать мокутон как тогда? Сжимаю кулаки. Не сейчас. Ноги касаются ветвей, отталкиваюсь, прыгаю дальше, и при каждом движении тело напоминает о себе. Тупой болью в висках — за взрыв. Уколами в боку — за сражение. Тяжестью — за всё. Что, если я оступлюсь? Полечу вниз, ударяясь локтями, коленками, распластаюсь на холодной земле и просто останусь там. Ещё один. Бросаю взгляд через плечо. Ещё один, третий. Кабуто? Лес расступается, и я оказываюсь на поляне, посреди которой стоит старое огромное дерево. Два ствола сплелись между собой — не обхватить, и длинные раскидистые ветви клонятся к земле, словно увешаны спелыми яблоками. Перед ним стоит Аи, гладит кору, и когда убирает руку, я замечаю, что там что-то нацарапано. Две буквы: А и К. Останавливаюсь перед Аи на расстоянии нескольких шагов, а те двое — в лесу, в тени. Третий чуть дальше. Что, если это слежка? Кусаю щёку. — Не было никаких бандитов, — говорит Аи, поворачиваясь ко мне лицом. Глаза удивительно красивые. Почти желтые у зрачка с темным зелёным контуром по радужке, с длинными ресницами. Строгие. На меня так мама смотрела, когда я делала что-то плохое, и также ждала моего ответа, хотя сказать мне было нечего. Она качает головой, словно удивляется сама себе. — Откуда же тогда ты, девочка из Тумана, — делает паузу. — …знаешь про Карасуму? Я смотрю ей за плечо. — Какое необычное дерево, — говорю чуть громче, чем нужно. — Это ива? — Ива. Ты привела меня, чтобы поговорить о деревьях? Достаю кунай, сжимаю рукоять и просто держу, опустив вниз. Взгляд Аи падает на руку, возвращается к моим глазам. Ничего не делает. — Молчишь. Не хочешь отвечать? Или не можешь? — Я не лгала про Рё, — отвечаю холодно, а внутри всё трясётся. — Значит, ты всё это делаешь ради друга. А он об этом знает? Я сглатываю. — Хочешь ты того или нет, за каждое твоё решение, он тоже будет платить. Смотрю на буквы. Запускаю кунай — ровно туда, где они нацарапаны. Аи отскакивает в сторону, встаёт в боевую стойку. Те двое в листве вздрагивают. Плевать мне. У старого дерева, если обойти, в основании что-то лежит, зарытое глубоко. Едва чувствую, но оно есть. Надеюсь, Кабуто, если это он, понял, где искать. — Хватит притворяться доброй. Я знаю, что мы давно не одни. — Тогда ты знаешь, что сбежать не получится, — Аи подает знак, и те двое спускаются на поляну, встают позади меня с двух сторон. — Я не хочу причинять вам вред, — тянусь в подсумок. Аи качает головой. — Поздно. Они оказываются рядом быстрее, чем я успеваю моргнуть, хватают меня, заламывая руки, обездвиживая. Я начинаю брыкаться, и один из них ударяет в живот, слева. Воздух выходит со стоном, ноги не держат, я повисаю. Вот и всё? Никакого волшебного спасения? Подмоги, выскакивающей из ниоткуда, добрых друзей и криков «держись, Уцуро!». Только чужие пальцы, запах кожи и влажного леса. И синяки. Их так много на ногах, а я даже не знаю, какой и где заработала. Самый большой, наверное, в бункере, я ведь там падала. Да, там я много падала. — Встань ровно, — говорит мужчина слева и тянет за плечо. Больно сжимает. Морщусь, пока нахожу опору, в боку колет. Чёрт, это не должно было закончиться так. Они ведут меня обратно, и с каждым шагом тело всё тяжелее, а в животе скручиваются ледяные змеи. От мысли, что будет, когда меня передадут Ибики, бросает в пот. Чёрт-чёрт-чёрт. Лес такой спокойный, в птичьих трелях, жужжании, стрёкоте, шуме листвы, такой красивый, а у меня руки связаны, и на этот раз туго, аж пальцы надулись, и ведут меня с конвоем, откуда я так просто не выйду. Нет. Этого не будет. Я достала кровь из лаборатории, нашла письмо в старом складе, выманила Аи сюда не ради того, чтобы отвечать на вопросы в застенках, особенно, когда уже есть первые результаты. Делаю глубокий вдох. Ничего, что тяжело. Пусть. Я собираю чакру внутри, концентрирую, выжимая до остатка. Кажется, пахнет дымом. Пыль в лучах солнца — пепел от горящей бумаги. Смотрю Аи в спину. Она ведь любит Карасуму и, наверное, тоже хотела бы ему помочь, и только поэтому вообще пошла сюда. Я не хочу делать ей больно. Но веревка впивается в запястья, и что-то и делать, то стоит поторопиться. Пока я в лесу, у меня есть шанс. Складываю печать за спиной, и вокруг меня вырастают корни — белые и острые как колья. Поднимаются наверх пиками, и мои конвоиры отскакивают в сторону. Избавляюсь от пут, складываю печать и первый, кто попался, — мужчина с тремя морщинами на лбу, — попадает в капкан. Ветви оплетают его с ног до головы, и он не успевает и вскрикнуть, как что-то внутри него с хлюпом лопается, взрывается и брызгает кровью. Второй кидает сюрикены, но перед ними вырастает деревянный щит, и железки втыкаются в него. Потом — огонь струёй, я отскакиваю, и тут Аи бьёт в бок, ровно в то же место, и я сгибаюсь пополам, а она хватает меня, и второй уже тут. Я выбрасываю импульс, и у него из-под ног вырываются острые деревянные пики, он уворачивается и попадает прямо на шипастую ветвь, которую я вырастила. Он нанизывается на неё как муха на булавку и кричит, Аи бьет меня по голове, сильно, мир кренится, по бокам темнеет, но я вижу только его — если он будет жив, я не уйду. Терплю боль, снова направляю мокутон, и ветвь обвивает его лицо, протыкая глаза, уши, и он замолкает. Аи в ужасе пялится на него, потом на меня, я скалюсь. Она замахивается, чтобы ударить, и как будто всё застывает. Её рука с короткими ногтями, шрам на запястье, сдвинутые брови и глаза, полные решимости, — я хочу использовать мокутон, но не могу. И тут она замирает, лицо расслабляется, и она падает прямо передо мной. За её спиной стоит Кабуто. Ноги подкашиваются, я оседаю на колени. Господи, как же всё болит. Прям всё. Сплёвываю слюну, слишком густую, и ниточка растягивается, прилипает к подбородку. Вытираю рукавом. — Слишком часто приходится тебя лечить, — говорит он тихо. Киваю. — Ты нашёл? — Да, — он наклоняется к Аи, переворачивает на бок. — И что? — наблюдаю, как связывает ей руки, проверяет пульс. — Не годится, — отвечает с лёгким разочарованием. Дыхание вроде успокоилось, но я словно заставляю себя делать вдох и выдох, — с таким трудом проходит воздух. У Аи на щеке грязь. Шиноби у дерева так и остался. Ветвь торчит из ствола как длинная узловатая рука, стиснувшая его голову пальцами-шипами. По шее течет кровь, руки безвольно висят вдоль тела, колени согнуты, ступни лежат на бок. Второго оплели ветви, пережали, сплюснули. Голова повисла вперёд. У меня дрожат губы, на глаза наворачиваются слёзы, а в горле что-то застряло. Хочется сжать голову руками, свернуться в комочек и заскулить, но я заставляю себя смотреть на Кабуто. Сглатываю. Браслет давит на запястье. Голубые бусины. — Аи хорошо знала Карасуму, — говорит Кабуто. Нет. Боже, нет. — Она может знать, где он прячется. Аи лежит у его ног. Из сумки вывалился кунай и остриё указывает ей на живот. Опираюсь руками о землю, заставляя непослушное тело встать. Она ведь не захочет говорить после всего, что я сделала. «…он тоже будет платить» Подхожу. Не только он, Аи. Подбираю кунай. Тебе тоже придется платить за Карасуму.