Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Лес превратился в кладбище. Один шиноби висел, пойманный древесным отростком за голову, и шея его неестественно вытянулась, торчала из ворота жилетки как кусок затвердевшей глины, которую кто-то изо всех сил тянул вниз. Лоб обвит тонкими ветвями в длинных черных шипах. Терновый венец. Глаза закатились, и его последний взгляд устремлен в небо. Безоблачное, чистое небо. Другой словно ищет что-то в земле, прижав подбородок к груди. Только он не двигается. Древесный экзоскелет стиснул его, как тугая сетка, врезаясь в плоть: ветви обвили грудную клетку, ушли под подмышки, прошили жилет, и под тканью бугрятся жёсткие узлы, будто дерево прорастает сквозь него изнутри. По словам Кабуто патруль сменялся каждые три часа. Обычно реже, но во время экзаменов охрану усиливают. Никто не хочет непрошенных гостей на межгосударственном мероприятии. Эти, скорее всего, заступили около часа назад. Как только трупы найдут, поисковый отряд начнет шерстить округу с такой тщательностью, что даже ему, Кабуто, трудно будет скрыться. Я подхожу к Аи, сжимая кунай в руке. Металл холодит руку даже через обмотку. Аи сидит на коленях с вывернутыми назад руками, связанными веревкой так туго, что кожа на пальцах порозовела. Ровно зачесанные в хвост волосы растрепались, пряди упали на лицо, губы плотно сжаты. Капитан Такасэ объяснял как-то: если хочешь дезориентировать врага, бей туда, где больнее. Солнечное сплетение, висок, под ухом, между рёбрами. Один верный удар, и противник пошатнётся. Подношу кунай к ямке под челюстью, у самой шеи, где один точный порез повредит блуждающий нерв. Капитан Такасэ не объяснял одного: что делать, если противник не сопротивляется. — Где может прятаться Карасума? — спрашиваю, и встречаюсь с ней взглядом. Давай Надо нажать Пустить кровь, сделать больно, но не убивать. Перед глазами фотография с книжной полки. Аи улыбается, широко, радостно, за плечи её одной рукой обхватил отец — крепкий мужчина с добродушным лицом, а рядом мама обнимает их обоих. Руки начинают дрожать, и я крепче хватаю рукоять и прижимаю кунай к шее. Давай, ну же, надо всего лишь сделать это Представляю, как лезвие вспарывает кожу, как кровь стекает вниз, стискиваю кунай до боли, чуть сдвигаю вперед, и рука останавливается, словно упираясь в стену. Дыхание сбивается, и на долю секунды я просто не могу пошевелиться — как будто забыла, как это делается. Понимаю, что надо, и всё равно не двигаюсь. Кабуто стоит рядом. — Я… — выдавливаю хрипло. — Я не уверена, что… Не могу закончить мысль, слова застревают в горле. Кабуто слегка приподнимает брови. — Генин из Кири не знает, как применить силу? Не скромничай. — Знаю, но не так, — накатывает беспомощность. Не смотрю на него. Только на Аи. Направляю острие в шею, и почти ощущаю укол на своей. Я попала в этот мир три года назад. В прикроватной тумбочке в казарме — маникюрные ножницы, зубная щётка, немного одежды и протектор Кири. Никто не обрадовался моему возвращению. Не было ни одного человека, кто спросил бы, как я себя чувствую. Неудивительно. Вокруг такие же сироты, расходный материал, который готовят к смерти, — своей или чужой, — каждый день. И всё же я пыталась быть доброй. Они не виноваты, что не умеют справляться с болью. Но в ту ночь меня держали за руки, зажимали рот и резали этими же ножницами. Тогда я поняла простую вещь. Иногда, чтобы добиться своего, нужно применить силу. Либо сейчас, либо никогда. Почти зажмуриваюсь и втыкаю кунай в плоть. Аи издает короткий сдавленный звук, челюсти сжаты. Давлю сильнее. Она пытается отклониться, но я веду кунай за ней, а потом резко выдергиваю. Под ухом небольшая ранка тут же начинает кровоточить. Кунай в моей руке дрожит. Кровь выступает быстрее, чем я ожидала, скользит вниз по шее, тут же впитываясь в ткань жилетки. Аи морщится, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, а потом поднимает голову. — И это всё, на что ты способна? — говорит она ухмыляясь. — Ты же сейчас чуть не заплакала. Я делаю шаг, замахиваюсь и останавливаюсь. Хочу ударить наотмашь, заткнуть, но ничего не делаю. — Где Карасума? — спрашиваю, стараясь придать голосу жесткость. — Отправлен на миссию куда-то очень далеко, насколько я знаю. — Да? А сюда прибежала, чтобы меня поймать? Не ври. Карасума где-то в окрестностях Конохи. Оставил тебе письмо в бывшем медбункере, кровь и костный мозг, сбежав из подземелий Корня. Ты знала его лучше всех. Так где он сейчас? — Такая суровая девочка, вы только поглядите. Я нависаю над ней с кунаем, выставленным острием прямо в глаз. — Лучше тебе сказать. — А то что? Поцарапаешь меня ещё раз? Если она твоя ученица, — Аи покосилась на Кабуто, — то советую прекратить урок и взять всё в свои руки. Кабуто чуть улыбается. — И лишить её бесценной практики? — кивает мне. — Продолжай. Кончик оружия трясется в паре сантиметров от глаза Аи, которая после слов Кабуто теряет уверенность. Грудь поднимается и опускается чаще. Фиксирую рукой её плечо и упираю кунай в нижнее веко. — Ты ещё можешь надеяться на снисхождение, — раздается тихий голос Аи. — То, что ты делаешь — не твоё, ты выполняешь приказы. — Где Карасума? — повторяю твёрдо. Аи делает глубокий вдох и закрывает глаза. — Ты уже решила. Зачем спрашивать. Сжимаю её плечо, держу кунай. Аи не смотрит на меня. Глаза закрыты, голова чуть опущена. Дышит. Просто дышит. Ровно, как будто уже всё решила и теперь ждёт. Секунда. Две. Кунай в руке становится тяжелее с каждой из них. Я смотрю на ранку под ухом — маленькую, уже запёкшуюся по краям — и думаю: вот, я уже сделала это. Сделала. Почему дальше не идёт. Убираю кунай от её лица. Не убираю, просто отпускаю. Рука сама падает вниз. Стою. Аи дышит, и я не знаю что делать с этим — с тем, что она просто дышит, и не говорит, и не смотрит на меня, и, кажется, не боится. Кабуто подходит. — Кажется Аи была права, — в голосе легкое раздражение. — Нет, — упрямо пялюсь на Аи. — Я смогу. — Ты тратишь время, — говорит он холодно. — Жаль. Ты подавала надежды. Но, видимо, у всех свой предел. Разворачиваюсь к нему. — По-твоему, я мало сделала? — А что ты сделала? Украла образец? Нашла кусок бумаги, который тут же потеряла? — Кабуто наклонился ко мне. — Ты постоянно то в шаге от смерти, то раскрытия себя, ставишь под угрозу меня и миссию, тебе порученную. Твои способности мне нужны, но как шиноби ты одно сплошное разочарование. Молчу. Что-то резко сжимается внутри, коротко, как спазм, и по телу разливается волна жара. Как будто я не знаю. Все эти слова и даже хуже крутятся у меня в голове с момента, как я забрала чертову кровь Карасумы из лаборатории. Я не рождена солдатом, и никогда не хотела им быть, и всё же слова ранят, хоть я и понимаю, что, может, должна быть благодарна за такую искусную манипуляцию. — Не делай вид, будто ты не осознавал риск. Ты мог много раз сам всё сделать. Чисто, тихо, как умеешь, но почему-то каждый раз отправлял меня. Что уж сейчас менять тактику, — огрызаюсь ему в лицо. Кабуто смотрит на меня секунду дольше обычного, поправляет очки. — Надеюсь, я не пожалею об этом. — Я тоже. В одной книге, помню, была сцена, где пленника били в живот, и одно это заставило смельчака испугаться. Не считая запертой комнаты, наготы и обездвиженности. Вот только написана она была от лица жертвы, а не палача. Подступает тошнота. Сейчас палачом стану я. Поворачиваюсь к Аи и успеваю заметить в её лице что-то живое, человеческое. Страх, упрямство, боль, неважно. Если она сейчас заговорит, я сорвусь. Если начну жалеть — тоже. Поэтому я бью раньше, чем она успевает стать человеком. Я словно выпадаю из тела, и уже не пытаюсь остановиться. Потому что нет смысла, потому что я должна это сделать, и чем дольше буду тянуть, тем сложнее будет начать. Кунай отлетает в сторону и втыкается в землю, как поднимается мой сжатый кулак, набирает скорость и, подныривая, ударяется Аи в живот, прямо в солнечное сплетение. Она резко сгибается, захлёбывается воздухом. Первый удар оказывается легче, чем должен был. Бью ещё раз. И ещё. Каждый удар сбивает вдох, не даёт набрать воздух. Удерживаю за волосы другой рукой, чтобы она не могла уйти в сторону, не могла свернуться. Она открывает рот, но вдоха нет — только сухой, рваный звук. Ещё. Тело под руками становится легче, как будто она перестаёт держаться. Голова дёргается в моих пальцах. Ещё раз. Она больше не сопротивляется, и именно это почему-то бесит ещё сильнее. Я заношу руку снова — на костяшках пальцев вырастают шипы, — и врезаю со всей силы в висок. Кожа лопается, дерево скребёт по черепу. Отвожу руку… Чужая ладонь перехватывает запястье. Жёстко. — Хватит. Я дёргаюсь, но хватка не ослабевает. — Ты так убьёшь её быстрее, чем она что-то скажет. Голос ровный. Почти скучающий. Я замираю. Секунда. Две. Только теперь замечаю, как тяжело дышу. Аи обмякает в моих руках и валится на бок, с трудом втягивая воздух. Глухо, с хрипом. Аи на земле. Я стою. Не понимаю как давно. Сбрасываю деревянный кастет с руки, отшатываюсь. Кровь. Её кровь на мне. Не чужая, не абстрактная — я её выбила из живого человека. Перед глазами всплывают кадры. Не здесь. Из другой жизни. Люди — кожа да кости, сваленные в кучу. Обувь. Волосы. Жестокость по приказу. Идеология как оправдание. Как же душит ворот куртки. Расстегиваю пуговицу. Не помогает. Хочу снять вовсе, лишь бы избавиться от давления в горле, усиливающегося с каждой минутой. — Где Карасума? — выдавливаю из себя. — Иди…к чёрту… — хрипит она в ответ. Я дрожу, но не от страха, а отчего и сказать не могу. В голову приходит идея, чудовищная, неправильная, — так я думаю, и медленно обхожу Аи со спины и встаю на колени. — Ты ведь ирьенин, да, Аи? — собираю внутри чакру, беру Аи за пальцы. — Медицинские дзюцу, операции, опыты. Для этого всего ведь нужны руки. Её спина каменеет. Подбираю с земли ветку, пускаю чакру, и та придаёт ей форму длинной тонкой иглы с заострённым кончиком, какой мне прокалывали безымянный палец в детстве, чтобы взять кровь. Только длиннее. Пробую — на подушечке даже от легкого прикосновения появляется красная капля. — Я не хочу портить тебе руки, Аи, — произношу, а сама понимаю, что просто в очередной раз оттягиваю время. Обхватываю мизинец, подношу иглу ближе. — Не надо, Уцуро, — отвечает Аи то ли с состраданием, то ли со страхом. Я уже не чувствую разницы. — Где, — приставляю иглу в зазор между пальцем и ногтем Аи. — Может прятаться. — Зажмуриваюсь и вгоняю иглу так глубоко, как могу. Аи кричит, потом резко замолкает, стиснув зубы. — Карасума. С пальца закапала кровь прямо мне на руку. К горлу подступила тошнота. Ненавижу запах крови. — Где? Молчит. Пытаюсь вспомнить, зачем я это делаю. Мысль не приходит. Внутри пусто, совершенно. Вынимаю иглу и вонзаю под ноготь в безымянный палец. Она входит легко, с легким треском, какой бывает, если проткнуть вилкой сырую куриную грудку. Аи снова кричит, громко, надрывно, начинает раскачиваться, но я не разжимаю пальцев, стискиваю, пока вниз стекает кровь. Скользко. Я перехватываю запястье Аи и снова подношу иглу. — Не надо, — говорит Аи сквозь рыдания. Я сглатываю подступающую рвоту, и снова вгоняю иглу. Аи завывает, осыпает меня проклятиями, плачет, и когда я добираюсь до большого пальца, называет переулок в южном квартале. Потом сухой дом с заколоченными окнами. Заброшенный рынок у восточной стены. Мельницу за рекой, где останавливаются контрабандисты. Три точки, брошенные слишком быстро, словно заранее знала, что скажет. Кабуто кивает, не глядя на меня. По лицу его редко можно понять, в каком он настроении, но что-то в холодном взгляде настораживает. Жду, что он скажет, стараясь вдыхать неглубоко и только носом, что бесполезно — вкус крови уже на языке. Руки липкие. Кабуто садится на корточки рядом с Аи и убирает её прядь слипшихся от пота волос за ухо. Встаю рядом с ним. — Я точно знаю, что Карасумы нет ни в одном из названных тобой мест. Так вот что значил его взгляд. — Ты же понимаешь, его рано или поздно найдут, — шелестит он бархатным голосом, пуская чакру в ладонь. — Не мы, так Корень. Разве ты хочешь, чтобы твой друг провел в подвале Данзо всю оставшуюся жизнь? Что-то мелькает в её лице — быстро, почти незаметно. Потом закрывается. — А вы планируете поступить по другому? Кабуто чуть прищуривается, поправляет очки и вздыхает. — Знаешь, большинство думает, что главное — кости и мышцы. Но на самом деле это узел нервов, который управляет всей рукой. Всей. До последнего пальца. Если надавить вот здесь, — он запускает руку под ключицу Аи, внутрь тела, и лицо её искажается от боли. — Ощущения должны быть такими, словно руку жарят на костре. Похоже? Глаза Аи расширяются, по лицу проходит дрожь. Поначалу она просто скулит и мычит, стиснув зубы, а потом начинает кричать так, как не кричала до этого. Глубоко, утробно, таким пугающим почти диким криком. Мне захотелось сунуть ей в зубы деревяшку — то ли, чтобы дать хоть какую-то видимость облегчения, то ли, чтобы не слышать её голоса. Или то и другое вместе. — Где может быть Карасума? — повторил Кабуто бесстрастно, не обращая внимание на крики. Чуть повернул руку внутри, придерживая второй за плечо, чтобы Аи не могла отшатнуться. — Останови, — выдохнула Аи. — Пожалуйста, хватит. Я всё скажу. — Так говори, — Кабуто не подвинул руку и на миллиметр. — С-северный участок границы. Т-там…есть озеро, — Аи плакала. — И? Я знаю. Там ничего нет. — Если проплыть под отвесную скалу, что упирается в озеро, то попадешь в пещеру. О ней никто не знает. Мы сами нашли её в детстве. Пожалуйста, я не знаю, где ещё можно спрятаться, останови это, — взмолилась она. Кабуто убрал руку. — Это уже что-то, — сказал он, вставая и посмотрел на меня с удовлетворением, какое бывает от хорошо выполненной работы. — Мы не можем… — начинаю и не заканчиваю. Моргаю. — Оставить её тут. — Разумеется. Она видела и слышала слишком много. — Нет, не это. Мы должны взять её с собой, — слова выходят раньше, чем я успеваю что-то осознать. Знаю, что так надо сделать, и пусть не только из-за того, что я не готова убрать Аи прямо сейчас. Кабуто хмыкает, словно эта мысль не приходила ему в голову. — Рискованно. — Но если Карасума действительно там… — говорю и замолкаю. Кабуто прикасается рукой к подбородку, задумчиво переводит взгляд с меня на Аи. — Согласен, — кивает. Аи не смотрит на меня — только вниз, на траву. Правая рука вся в крови. Рядом — мертвые шиноби, которых убила я, и живая женщина, которую только что пытала тоже я, и сейчас я помогу довести её до места, где может прятаться человек, которого она любит. Браслет давит на запястье. Голубые бусины, холодные. Подхожу к Аи и помогаю ей встать. Когда берусь за её локоть, она не отдёргивается. Поднимается, опустив голову, и едва слышно говорит: — Не споткнись. Если что, я вполне могу твоё горло перегрызть.