Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Я иду следом за Аи, вижу ее руки и спину. В голове тупая боль там, куда била она, в теле — от ударов уже погибших шиноби. Странно, что вокруг так светло и тихо, что птицы по прежнему поют. В голове как-то пусто. И не пусто одновременно. Как будто тектонические плиты сдвигаются — медленно, тихо, что-то идёт из глубины, все тело чувствует изменения, которым нет ещё даже названия. Страшно. Хочется закричать. Убить Аи на месте или развязать веревки. Сердце периодически колотится в ушах, горло сдавливает и хочется пить, и при этом тошнота постоянная. Сглатываю кислую слюну. — Знаешь, меня вот одно интересует, — обращаюсь к Кабуто, а смотрю в затылок Аи. — Ты ведь наверное изначально не знал про особенность Карасумы. Нулевая резистентность. Иначе ты бы не отправил меня. Но, — изо рта вылетает нервный смешок. — Потом-то узнал. Когда получил кровь. Я всё понимаю, ты, вероятно, решил меня проверить, компрометировать и всё такое. Стандартная вербовка. Но… почему потом пошел на такой риск? Ты не похож на человека, который рискнет двумя геномами одновременно. Кабуто идет впереди, перед нами. Не оборачивается, когда я задаю вопрос. Наверное, думает, как бы лучше ответить или вообще проигнорировать — но какая уже разница? Будет ли Аи жить в конце нашего веселого путешествия? После всего, что уже было сказано? Не могу смотреть на ее руки с запекшейся кровью и фиолетовыми ногтями. — А как бы ты поступила? — спрашивает просто, словно ему правда интересно. — Сделала бы все сама. Не отправляла неопытного генина в бункер. Вообще заперла бы где-то, пока не нашлись бы другие охочие до геномов. Он издал какой-то звук. Мне показалось, или он посмеялся? Кабуто? Он умеет? — Да, действительно разумный план. В следующий раз обязательно с тобой посоветуюсь. — Фыркай сколько угодно. Ты ошибся, это очевидно. Я просто удивлена, что такое вообще возможно. — И почему же? — в голосе, как всегда ровном, слышна легкая усмешка. — Ты не похож на человека, который позволяет себе ошибки. На это он ничего не ответил, словно сам разговор ему наскучил. И мы просто шли. Хотелось, чтобы он обернулся, сказал что-то, действительно сказал, а не включал шпиона, избегающего ответов. Я почесала ладонь. Грязную. Со следами крови и земли, а там, где отрос кастет — светлой полосой кожи. Чешу снова, сильнее. Если бы можно было внутри почесать. Фигуры Аи и Кабуто расплываются. — Со мной что-то не то, — успеваю пробормотать, а потом ноги перестают работать. Колени слабеют, и я падаю. Вокруг слишком светло, глазам больно. Аи пытается сбежать, делает несколько шагов в сторону, но Кабуто перехватывает ее за предплечье, заламывает руку, та вскрикивает, тоже падает, но плашмя, ударяясь лицом о землю. А больно как будто мне. Он прикасается к ее шее, и она обмякает, словно отключили. Смотрю снизу вверх, как потом он идет ко мне, присаживается. Кладет руку на голову, туда, где, думаю, шишка размером с кулак, и пускает чакру. Я уже не пытаюсь ничего внутри спрятать, для этого сил вообще нет. Сижу, стараюсь не падать, пока все кружится. — Это всё правда того стоит? Все эти трупы, эта… — зажмуриваюсь, потому что в затылок словно выстрелили. — вся эта кровь. Под кожей разливается тепло, становится легче. Кабуто спускает руку к затылку, потом на плечо, где, оказывается, глубокая царапина, потом к боку — тому самому, что он лечил после бункера. — Ты даже не представляешь, насколько. Тепло чакры идёт вглубь — не поверхностное, а то которое добирается до мышц, до кости. Это приятно и это невыносимо одновременно, потому что я не хочу, чтобы было что-то приятно от него. Земля под коленями холодная и влажная, сквозь ткань уже промокло. Руки опираются о траву — пальцы чувствуют каждую травинку, отдельно, слишком отчётливо. Голова всё ещё кружится но уже медленнее, как качели которые останавливаются. Его рука на боку — через ткань, не на коже. Но давление есть. Для него это процедура. Птицы всё ещё поют. Аи лежит лицом в землю, не двигается, её руки со следами крови под ногтями, верёвка на запястьях врезалась. «Ты даже не представляешь, насколько» — фраза висит в воздухе. Он прав. Не представляю. Я помню канон — имена, события, но не знаю, что именно стоит этих трупов, что он считает достаточной ценой. И впервые мне становится интересно.​​​​​​​​​​​​​​​​ Ковыряю землю, выдираю травинку. Какой же я мастер самообмана. Открываю рот и закрываю, молчу — не сейчас. Не могу вот так взять и спросить, снимет ли способность Карасумы ограничения с Орочимару. Менять тела как перчатки. Если так, то действительно стоит. — Но ты-то что с этого получишь? — думаю вслух. Кабуто убирает руку, поправляет очки. — А ты? — Что? — моргаю в полном недоумении. На боку ещё теплеет след его чакры, но я вдруг об этом забываю, как и о холоде под коленями и усталости, которая меня свалила на землю. Всё вокруг становится тише. Глаза у Кабуто чёрные, и он не сводит с меня взгляда — ждёт, и мне хочется спрятаться. Мир возвращается резко: звуками леса, запахами сырости и ярким светом, и я в нём проваливаюсь. В голове всегда было «Рё встанет на ноги, и всё будет хорошо», и, казалось, это стоит любых жертв. Что в этом и весь смысл. Теперь перед глазами кровь: от маленькой мышки, тех двоих в бункере, и тех, кто остался на поляне, кровь Аи и даже моя собственная. И смерть. Кабуто чуть прищуривается, уголки губ опущены. — Пора идти. Времени немного, — сказал он, вставая. Я наблюдала, как он «включает» Аи и поднимает её на ноги и не могла пошевелиться. — Ну же. Встаю. Иду. Где-то между первым шагом и вторым понимаю: когда найдём Карасуму, мне снова придётся кого-то убить. В такие дни надо раскладывать покрывало, доставать онигири, чай, фрукты и сладости, и просто сидеть на берегу, наслаждаясь солнечными лучами, брызгами, сквозь которые свет преломляется и создает радугу, плескаться и не думать о завтрашнем дне. Озеро после той миссии, когда Рё научился плавать, было чуть зеленее, вода прозрачнее, и вокруг него не смыкался густой перелесок, тропки которого давно заросли колючками. И все же здесь было очень хорошо. Почти также хорошо, как и тогда. Хотелось зажмуриться, глядя на сверкающую водную гладь, так слепило глаза. Может, это все лишь дурной сон? Я очнусь дома в Питере, обниму любимого, поцелую дочь, потискаю обоих котов и собаку. Блинчики со сгущенкой — я бы даже посудомойку с удовольствием разгрузила. Но я стою у берега вместе с Кабуто, который слушает Аи. — Нужно проплыть под водой туда. Одной стороной озеро упиралось в высокую скалистую гору. Трудно представить, что она была здесь всегда: слишком неровная, словно обкусанное песочное печенье, которое рассеянный бог уронил с небес да так и оставил. Только плотная поросль мха и кустарника, обвивающего камни то там, то тут, подсказывают — времени с рождения горы прошло немало. Но кто знает. — Сможешь задержать дыхание? — от голоса Кабуто я вздрагиваю. Он смотрит иначе, словно наблюдал уже какое-то время, а я не замечала. Киваю. Потом качаю головой. — Могу, но не обязательно. Я знаю технику. — Пузырь? — Да. Я для Аи тоже смогу сделать. Его лицо застывает в неуверенности. Смогу ли я сделать, что обещаю? Могу понять. Я чуть не упала в обморок, спустила запасы чакры на мокутон, и после этого держать технику воды, не самую простую, пока мы не окажемся на той стороне — сомнительно. Если вообще по ту сторону что-то есть. Слишком хорошо звучит. Пещера, вход в которую нашли только два подростка и сделали её своей, убежище, скрытое от чужих глаз. Идеальное место для того, кто хочет спрятаться. Или идеальная ловушка для того, кто ещё не сдался. Аи не сдалась. Но что-то подсказывает, что пещера есть. Аи не ждет подмоги — не озирается по сторонам, не теребит руками веревки, хотя, возможно, ей просто слишком больно это делать. Морщусь, представив, как нарывают проколы, оставленные моей иглой. Она смотрит исподлобья, но без страха, прислушивается к нашим словам и поглядывает на воду. Думает, наверное, как сбежать при первом удобном случае или как предупредить Карасуму о нашем появлении. Я бы тоже так делала. И ради Рё, и ради Тацуи. Я бы тоже перегрызла горло тому, кто хочет сделать им больно. Сжимаю кулак. Чем и занимаюсь. «А ты?» — раздается эхом в голове, но я отмахиваюсь от мысли. Тщетно, конечно. Это уже не просто мысль. Она колотится в запертую дверь, пинает изо всех сил, а я лишь мысленно подпираю её спиной. Кабуто ещё раз осматривается. — Здесь, — указывает на берег, где мы должны зайти. Снимает очки, убирает в карман. Я веду Аи вперед, и когда вода достает до груди, складываю печати. Из озера поднимается водяной столб и окутывает мою и голову Аи тонким прозрачным коконом. Звуки смолкают. Остаются только вдох и выдох. Исчезает четкость: всё подергивается рябью. Опускаю руку в воду и как-то само собой в ладонь ложится что-то скользкое. Корень. Надо же, и тут тоже. Кабуто показывает вперед, Аи кивает, и мы погружаемся. Я скорее иду по дну чем плыву, в отличие от Кабуто. Тяну за собой Аи, едва шевелящую ногами, держусь за корень как за нить и смотрю вперед, в темный проем между камней. Озерное дно илистое, и пальцам становится холоднее, когда я проваливаюсь. Правое плечо нещадно ноет. Вода выталкивает, сдавливает, и каждый шаг дается с трудом. В висках стучит. Воздух в пузыре нагрелся быстрее, чем я ожидала. Когда мы подныриваем под скалу, свет остаётся позади, едва освещая путь перед нами, выхватывая огромные валуны и длинные, тянущиеся вверх водоросли. Но скоро сверху начинает что-то мерцать. Небольшой участок с желтоватыми отблесками как от костра, намекающий, что там есть что-то ещё, кроме камня и воды. Огонь. А где огонь, там и человек. Отпускаю корень, единственное, что не давало всплыть, и отталкиваюсь от дна. Сердце колотится. Кабуто — едва заметная тень во мраке. Мы поднимаемся медленно, я держу Аи за жилет, и тут она впервые начинает дергаться. Извивается, как рыба в сети, отталкивает меня, пинает ногой в живот, и тем освобождает от моего захвата, а потом мотает головой, сильно, яростно, и пузырь воздуха вокруг её головы колышется, а потом и вовсе лопается. И тогда она кричит. Пузырьки поднимаются к поверхности воды. В живот словно падает свинец. И без того холодно, но теперь мне кажется, что у меня коченеют руки. Я подплываю к Аи, которая извивается совсем иначе: дёргается резко, тело трясет в попытках глотнуть воздуха. Пытаюсь ухватить её за руку, но та выскальзывает, хватаю за жилет, тяну за собой, и через несколько судорожных рывков она резко замирает. Тащу её за собой наверх, к Кабуто, который почти добрался, и замечаю, что он останавливается. Силуэт на фоне пятна света, у которого из плеча торчит что-то. Кунай. Он вынимает его, и в воде растекается пятно. Подгребаю вместе с Аи к нему. Он показывает пальцем наверх, и я всплываю, вытаскивая за собой тело Аи. Каменный купол с отсветами огня. Впереди — каменный берег и костер, а за ним силуэт в прорези скал. Высокий, в форменной одежде шиноби Листа. Мальчик с фотографии Аи, ставший мужчиной. Он смотрит на меня черными глазами, а потом скрывается в расщелине. Карасума.