Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Когда ты джонин и получаешь миссию следить за объектом, надо быть очень внимательным. Это бывает скучно. Объект ведет обычную жизнь: ходит в магазины, на работу, потом домой, ест на ходу онигири. Тогда ты просто делаешь своё дело, и в какой-то момент замечаешь: объект говорит уже не с теми людьми, засиживается допоздна не в тех местах, и ты понимаешь — вот оно. Зазор между видимой нормальностью и правдой. Пишешь отчёты, хоть это не менее скучно, докладываешь, а потом получаешь другое задание, потому что объект сделал достаточно, чтобы с ним поговорили те, кто делает это профессионально. Но иногда объект слишком неопытен и допускает ошибки. Либо слишком самонадеян. Он проникает в лаборатории и бывшие медбункеры и оставляет след из мертвецов. Нет никакого зазора, только очевидное, и ты мысленно просишь: остановись, это будет стоить тебе всего. Ты потеряешь своего друга, свободу и всё равно окажешься в руках людей, которые будут тебя использовать. Но ты продолжаешь следить. Иногда объект удивляет: умудряется скрыться, когда более опытные бы не смогли. Списываешь на везение, хоть и не веришь в него, но мысль, что у объекта есть какие-то способности, которые в этом помогают, кажется невероятной. Потому что о таких способностях ты ничего не знаешь. И всё же ты ждёшь, пока не звучит команда «достаточно». Тогда ты находишь ещё двоих, убитых древесной техникой, призываешь Паккуна, и он ведет тебя по следу троих человек до самого озера. А потом пытаешься понять: куда они могли исчезнуть? Ты смотришь на воду, на скалу, и думаешь, что, возможно, невероятное вполне может быть правдой. — Мы осмотрели всё, следов нет, — доложил чунин из группы захвата, косясь на Паккуна. Хвост раздраженно дёргался из стороны в сторону. Пёс ворчал. — Они пошли в воду, — Паккун оторвал морду от земли и фыркнул. — Больше некуда. — Но за озером тоже ничего, — повторил чунин, быстро отводя взгляд от собаки. Какаши смотрел на камни. — Значит, они либо взлетели, либо под водой есть что-то ещё, — задумчиво произнёс он и подошел к берегу. — Вы хотите сказать, там есть укрытие? Какаши почесал шею, повернул голову на чунина. — Надеюсь, ты не боишься воды, — потом Какаши сложил печати, и призванный им пёс исчез в облаке дыма. *** Мы всплыли вместе. Водяной пузырь тут же лопнул, и в нос ударил запах сырости, плесени и холодного камня. Стены вокруг освещены хорошо — серо-черные, в трещинах, пористые, — а над нами потолок теряется в темноте. Впереди каменный выступ и костер, свет от которого разлетается по воде желтыми бликами. Аи лежит как полупустая бочка спиной вверх. Хватаю её за плечо, переворачиваю — слишком податливую, — и вижу распахнутые глаза. Ищу взглядом Кабуто. Он почти у каменной кромки, плывёт как-то дерганно, взмахивая одной рукой. Куная, который метнул Карасума, нет. Видимо, прошёл по касательной, не застрял, но вспорол достаточно глубоко. Беру Аи за плечи и плыву спиной к берегу. Медленно. Взбиваю воду онемевшими ногами изо всех сил, и всё равно тащусь как улитка. Она дрейфует. Приходится давить руками снизу, чтобы не опускалась под воду с головой. Вдруг — прикосновение. Мягкое, уверенное. Поворачиваюсь. Я у самого камня, врезалась бы затылком, если бы Кабуто не выставил руку. Затем он указывает на Аи, тянется. Толкаю тело к нему. От воды до уступа немного, как до бортика в бассейне. Кабуто на корточках, наклоняется, хватает двумя руками жилет Аи и тащит наверх. Рывок, Аи выходит из воды по грудь, я толкаю снизу, раздается сдавленный стон — его, — и Аи опускается обратно. Кабуто смотрит на рану. Ткань жилетки и футболки разрезана, кровь расползается бурым пятном. — Вылезай. Я держу, — говорит он сквозь зубы. Берега здесь нет вообще, только вода, уходящая прямо под каменный выступ. Я подплываю, пальцы ложатся на гладкий камень и тут же соскальзывают. Дна под ногами нет, зацепиться не за что. Хватаюсь за край, подтягиваюсь грудью — одежда тяжелая, и тянет обратно, стоит вылезти, — заставляю себя напрячься и вываливаюсь на камни. Вот так бы и остаться лежать. Дышу тяжело, отталкиваюсь, в руках слабость и непонятная дрожь глубоко в костях. Кабуто смотрит вниз. Рукав футболки весь потемнел, и по руке, сквозь белесые волоски на коже, тянутся бурые ручейки — вода и кровь. — Быстрее, — бросает он, и я подбегаю, опускаюсь рядом на корточки и беру Аи за жилетку. Снова — рывок, тянем вместе. Вот она поднялась по грудь, мы синхронно немного отходим от берега и откидываемся назад. Тяну. Кабуто хватает Аи за подмышки, тащит. Её вес словно увеличился втрое: не двигается, не сопротивляется, просто висит мешком, с неё течет вода, из рук выскальзывает, и я перехватываю в другом месте. Вышла по пояс. Последний рывок — и мы трое падаем на камень. Аи между нами не издаёт ни звука. Перед глазами миг, там, под водой, когда она отпихивает меня и лопает сферу с воздухом, которую я создала на берегу. Как пузырьки воздуха поднимаются от её лица к поверхности, как она кричит, выпуская всё больше и больше пузырей, пока воздух в легких не заканчивается, а потом судорожно дёргается, пытаясь вдохнуть, и замирает, уставившись перед собой. И сейчас она лежит, уставившись в свод пещеры. Кабуто встаёт рядом, я — напротив него, бросаю взгляд в проём, где скрылся Карасума, снова на Аи. Кабуто заносит руки над её грудью. И ничего. Не понимаю. Почему он не начинает? — Что-то случилось? Он задумчиво смотрит на свои ладони, потом на меня, потом снова на Аи. Почему он не использует свою технику? — Барьеры. — Что? — Здесь установлены барьеры на чакру. Смотрю по сторонам. На стенах ни следа печатей, только голый камень в отсветах пламени. Кабуто запрокидывает Аи голову, зажимает нос, вдыхает воздух через рот, потом сцепляет руки в замок, кладёт ей на грудь и начинает ритмично давить. Раз, два, три, четыре… Аи покачивается, как тряпичная кукла. Снова два вдоха, потом руки — раз, два, три… Он повторяет цикл. Ничего. Работает молча, сосредоточенно, будто вокруг нет ни пещеры, ни Карасумы в темноте, ни крови у него на плече. Только тело перед ним и последовательность действий: запрокинуть голову, вдохнуть, сцепить руки, продавить грудную клетку. На каждом движении боль тянет его за плечо, и тогда рот чуть кривится, но ритм не сбивается. Он не смотрит ни на меня, ни в проход. Только на Аи. Как будто сейчас в мире существует одна задача — заставить её снова дышать. Чёрт. Неужели она умерла? Она не могла умереть. Не так. Не сейчас. Если она не очнётся — всё закончится прямо здесь. Не для неё даже. Для нас. Карасума здесь. А если он воспользуется моментом? Достаю кунай. — Нет. Стой, — говорит Кабуто, продолжая давить. — Туда нельзя. Точно. Они нашли эту пещеру в детстве и наверняка всю её облазили, и если я сунусь, Карасума меня легко поймает. Но почему же тогда он ничего не делает? Ждёт? Ушёл сразу и не увидел, кого мы вытащили? Или стоит в темноте и наблюдает? Кабуто не останавливается. Кровь с плеча капает Аи на куртку. Вдруг её глаза расширяются, тело выгибается, и она начинает кашлять. Кабуто придерживает Аи за плечо, убирает мокрые волосы с лица. Я почему-то жду, что он проверит пульс. Скажет: жива. Даст ей ещё один вдох. Хоть что-то. Есть вещи, которые ждёшь просто потому, что так должно быть. Если человек только что вернулся с того света, надо дать ему секунду. Если он кашляет кровью, надо убедиться, что он не умрёт снова. Если ты медик, наверное, надо хотя бы посмотреть на него как на человека. Кабуто не даёт ей секунду. Она снова живая, а значит, снова пригодная. — Карасума, — произносит он, убирая руку с плеча Аи. — Если ты сейчас уйдёшь, она умрёт. В проходе ничего не меняется. Ни шороха. Ни шага. Только вода у камней тихо плещется, да Аи втягивает воздух — сипло, неровно, будто вдох застревает где-то в горле и выходит через силу. Её пальцы за спиной сначала слабо дёргаются. Потом сжимаются, насколько позволяет верёвка. Ногти тёмные, распухшие, кожа на запястьях содрана почти до мяса. Плечи под мокрым жилетом напрягаются, и она чуть приподнимает голову, но тут же проседает обратно, словно шея не держит. Жёлтый свет цепляется за её щёку, за мокрые пряди, за разорванную кожу на виске — место, куда я ударила её кастетом из дерева. После воды рана стала чистой и от этого страшнее: не кровавое пятно, а глубокая рваная прореха почти до кости. Её дыхание сбивается. На первом вдохе — просто хрип. На втором губы шевелятся, но звука нет. На третьем она резко дёргается всем корпусом вперёд, шевелит ногами, пытается подняться, хотя тело ещё не слушается. — Н… нет, — выходит из неё едва слышно. Кабуто не двигается. Аи набирает воздух снова. Жилет скрипит от воды. На лице уже не та пустота, с которой она лежала секунду назад. Черты собираются, становятся жёстче. Красивое лицо, измученное, перестаёт быть лицом полумёртвого человека. Становится лицом джонина. — Уходи! — кричит она в чёрный проём, и голос ломается. — Оставь меня! Ты должен уйти! Пещера возвращает последнее слово кусками. Уйти. Йти. Потом звук проваливается в расщелину и глохнет, как будто там не проход, а чёрная мокрая пасть, в которую можно кричать сколько угодно. В ответ — ничего. Потрескивает костёр, выбрасывая вверх мелкие рыжие искры. Вода у камня лениво шлёпает о стену. Где-то с потолка падает капля: один чистый удар по камню, потом второй, потом снова тишина. Аи шевелится. Ткань жилета скребёт по мокрому полу, верёвка на запястьях натягивается, плечи выгибаются. Она пытается подняться, но Кабуто кладёт ладонь ей на плечо и прижимает обратно. — Не трать силы, — говорит негромко. Перед нами — проход. Скала будто треснула когда-то сверху вниз и не сошлась обратно: один край уходит косо, другой нависает, зубчатый, с мокрыми выступами. Внизу проход шире, там спокойно пройдут двое. Выше — сужается, вытягивается чёрным треугольником, и свет костра достаёт только до первых неровностей. — Ты ведь понимаешь, без неё мы бы не нашли вход, — снова говорит он, и в ответ по прежнему тишина. Аи дышит часто, через нос, с тонким хрипом. — Считаю до трёх, — достает скальпель. — Один… И тогда из прохода приходит звук. Сначала — слабое трение ткани о камень. Потом едва слышный скрип подошвы. Потом ещё один. Костёр дёргается, и на миг в расщелине проступает не человек, а нарушение темноты: длинная тень, плечо, край рукава. Карасума выходит медленно. В старом, потрепанном жилете с заплаткой черного цвета на груди. Лицо худое, глаза в темных кругах. — Подними руки, — приказывает Кабуто. Карасума поднимает руки. Разжимает пальцы, разводит локти чуть шире, показывает пустые ладони. В жёлтом свете костра они кажутся слишком худыми. Кабуто делает шаг к нему. — Без резких движений. Карасума не отвечает. Только подбородок чуть опускается. Я перемещаюсь к Аи, перехватываю кунай лезвием к самому краю воротника, достаточно близко, чтобы Карасума понял. Аи хрипло втягивает воздух. Кабуто работает быстро. Сначала подсумки. Один щелчок, второй, третий — всё летит в сторону: свиток, моток проволоки, два куная, плоский металлический футляр, пустая фляга. Потом карманы. Потом рукава. Карасума стоит неподвижно. Только теперь замечаю, что у костра лежит жестяная чашка, краюшка хлеба, плоский камень с разложенными на нём травами. У стены — тонкая подстилка из ветоши. Вот он. Не легенда про нулевую резистентность чакры. Не редкий геном. Не ключ к чужим пересадкам, телам, войнам и чудовищам, которых я ещё не видела, но уже помню. Человек, который жил здесь. Кабуто достаёт из сумки жгут, оборачивает вокруг запястий. Плечи Карасумы напрягаются, но он не сопротивляется. Узел затягивается. Ещё один оборот. Ещё. Сухой, тугой звук ткани. Так это и происходит. Сначала человек выходит из темноты, потому что там, у костра, лежит тот, кого он любит. Потом поднимает руки. Потом с него снимают оружие. Потом связывают. А потом он уже не Карасума Сэйдзи. Потом он груз. Образец. Контейнер с нужным свойством. Тело, которое можно разобрать на смысл, пользу и цену. Я сильнее сжимаю рукоять куная. Пальцы слушаются плохо. Меня бьет мелкая дрожь от холода и сырости, и ноет, кажется, каждый сустав. Стискиваю зубы, чтобы не стучали. Краем глаза ловлю движение: тёмное пятно отрывается от камня. Аи встаёт на колени. Я успеваю только крепче сжать кунай, как она бросается не на лезвие. На руку. Зубы впиваются в основание большого пальца — туда, где кожа мягче, где ладонь переходит в запястье. Боль вспыхивает сразу, ослепляя, как удар по нерву. До самого локтя. До плеча. На секунду в мире нет ни Кабуто, ни Карасумы, ни пещеры. Только её зубы в моей коже. Вскрикиваю. Разжимаю кулак, кунай падает и со звоном ударяется о камни. Дёргаюсь, пытаюсь вырвать кисть, но от этого только хуже: кожа тянется, зубы впиваются глубже. Я бью её свободной рукой — не думаю, куда, просто бью. Костяшки попадают в висок, в ту самую рваную рану, и Аи резко отпускает, заваливается в сторону, но не падает до конца. Упирается коленом в камень и тут же толкает себя вперёд. Её плечо врезается мне в грудь, я теряю равновесие и падаю боком. Локоть принимает удар первым. Боль пронзает, будто туда вбили гвоздь и тут же провернули. Воздух выбивает из груди. Кунай лежит рядом — слишком далеко для прокушенной руки, слишком близко для всех остальных. И Карасума это видит. Всё происходит почти без звука. Карасума смещает вес и бьёт Кабуто ногой низко, под опору. Тот успевает сдвинуться, но не полностью. Ноги подкашиваются, и Кабуто падает на одно колено. Пинает в спину, и Кабуто летит вперед, ударяется о край кострища, рассыпая угли. Искры взлетают вверх, по камню катится обугленная ветка, огонь на миг вспыхивает ярче и тут же проседает, оставляя между нами рваные тени. Аи лежит у камня, согнувшись, прижавшись щекой к полу. Карасума уже рядом. Он падает на колено, подбирает мой кунай. Одним движением заводит лезвие за спину туда, где стянут жгут. Я перекатываюсь на бок. Вспоротая рука — рваный кусок мяса с ручейками теплой крови. Пульсирует. Адски. Прижимаю к груди, заставляю себя встать. Ткань не режется сразу. Он дёргает сильнее. Ещё. Жгут лопается с глухим щелчком. Руки свободны. Карасума встаёт между ним и Аи. Надо дать Кабуто время. В таком бою секунда — уже преимущество, а если ты упал, и противник держит кунай на тебя, когда твои руки пусты, секунда — это шанс не умереть. Тянусь левой рукой в подсумок, хватаю первое — сюрикен. Я правша. Не страшно, они достаточно близко. Выбрасываю руку вперед, направляя сюрикен в Аи. Карасума отбивает со звоном. Кусок металла летит куда-то в каменную стену, ударяется, а потом падает в воду. Этого достаточно. Кабуто с тёмным пятном крови на плече и сажей на пальцах как раз поднялся. Рядом с его стопой тлеют угли и разбросанные обгоревшие ветки, красные, в сером пепле. Кабуто едва смещает вес, и внутренней стороной стопы смахивает огненную кучу вперед и вверх и тут же устремляется вперед. В воздух взметается горячая пыль. Угли летят в лицо Карасуме, он дёргается, закрываясь предплечьем, и на миг открывается для удара. Кабуто ныряет под руку, и бьёт в корпус. Карасума принимает удар, чуть сгибается, успевает сместиться, но не полностью. Воздух вырывается из него глухо. Он тут же отвечает локтем, и Кабуто уходит в сторону, слишком резко для раненого человека. Лицо на миг перекашивает болью. Бой без чакры — тупая драка, в которой всё происходит слишком быстро. Чужое дыхание, хруст угля под подошвой, короткие удары, которые попадают не туда, куда хотят, а туда, куда позволяет темнота. Карасума сильнее. Он крупнее, тяжелее, его удары идут глубже, и каждый раз, когда Кабуто принимает их, его тело чуть проседает. Но Кабуто не встречает силу силой. Отдаёт полшага, чтобы забрать равновесие. Бьёт по суставу, когда Карасума тянется вперёд. Он знает, куда точно нужно бить. Они сталкиваются у края выступа. Карасума пытается продавить его к воде, но Кабуто пропускает силу мимо, и тот по инерции летит вперед. Шаг. Кабуто бьет в бок, и Карасума сдавленно ахает. Второй. Кабуто заносит руку, но Карасума её перехватывает и выкидывает руку с кунаем вперед. Кабуто перехватывает запястье Карасумы, давит большим пальцем в сухожилие, и рука с оружием на миг раскрывается. На миг. Карасума бьёт его лбом. Повезло, что Кабуто ещё не надел очки. Раздаётся хруст, и из носа Кабуто брызгает кровь. Аи пытается подняться. Не встаёт — только сдвигается, цепляется коленом за камень. Карасума замечает. И этого хватает Кабуто. Он пинает Карасуму в живот. Тот сгибается. Кабуто толкает его всем корпусом, и Карасума отлетает к стене. Потом Кабуто вытаскивает кунай в один прыжок оказывается у Аи, хватает за волосы, тянет вверх, игнорируя её крик, ставит на колени. — Стой, — выдыхает Карасума. Кабуто поднимает лицо. От носа по губам и подбородку течёт кровь, волосы облепили лицо, глаза чёрные. — Нет. И всаживает кунай ей в бок. Не резко. Не со злостью. Так врач делает надрез, когда заранее знает, где сосуды, где печень, где боль придёт не сразу, а когда уже будет поздно. Аи раскрывает рот, но крика нет. Только короткий глухой выдох, будто воздух из неё выпустили одним нажатием. Потом тело скручивается, но Кабуто держит, не даёт согнуться. Карасума делает шаг. Кабуто оставляет руку на кунае и чуть поворачивает. Аи стонет. Карасума останавливается. — По краю печени, — говорит Кабуто, вытирая кровь тыльной стороной руки. — Не насквозь, но достаточно глубоко. Кровотечение уже началось, но из-за шока она не чувствует. Аи пытается вдохнуть глубже и давится собственным стоном. — Через двадцать минут почувствует. Через сорок — потеряет сознание. Через час… — Кабуто не заканчивает. — В этой пещере я её не вылечу. Карасума не двигается. В жёлтом свете костра его лицо становится пустым. Не спокойным — пустым, как бывает у людей, которые уже всё поняли, но ещё не приняли. — Значит, если ты хочешь, чтобы она жила, нам нужен выход. Сейчас. Кабуто чуть поворачивает голову к тёмному проходу, смотрит на воду. — Время пошло. Тишина после этой фразы тяжелее крика. Аи качает головой. На лице Карасумы растерянность, злость, он сглатывает, обводит нас глазами. Кунай в его руке всё ещё есть. Он мог бы броситься. Мог бы умереть. Мог бы забрать с собой Кабуто, если повезёт. Только Аи тогда останется здесь, в пещере, где не работает чакра. — Не надо, — шепчет Аи. Карасума медленно разжимает пальцы. Кунай падает на камень. — Есть ещё один выход, — говорит он. Звук в узком проходе пещеры ведёт себя странно. Вроде вот идёт перед тобой человек, шуршит подошвой, но как будто и впереди него кто-то есть, вдалеке, хотя я знаю, что никого нет. Слушай. И будь осторожна Так говорил капитан Сёго во время тренировок в тумане. Туман — почти как темнота. Особенно, если плотный, хороший такой туман, пущенный с большим количеством чакры. В нём ты сам тоже почти ничего не видишь, как будто купаешься в молоке, и единственное, на что можешь полагаться — слух. Я цокаю. Звук получается маленький, сухой, почти смешной. Но в проходе он тут же становится другим: бьётся о правую стену, перескакивает на левую, дробится на несколько коротких щелчков и убегает вперёд. Цок. Цк-цк. К. Потом — ничего. Нет большого эха, как в зале. Здесь звук не возвращается голосом. Он ползёт по камню, цепляется за выступы, срывается в трещины и глохнет слишком быстро. Значит, проход длинный, неровный, с поворотами. Или впереди есть место, куда звук проваливается. Карасума идёт уверенно, размеренно. Чирк, чирк, чирк — подошвой по камню. Аи позади ковыляет в рваном ритме. Шаг — замедление — короткий перескок — снова шаг. Задерживает дыхание, кряхтит, коротко выдыхает. Где-то среди их шагов теряются шаги Кабуто. Неслышимые, неотличимые, никакие, словно он кот на мягких лапах. А может я просто из-за боли не могу разобрать. Согнула правую руку в локте, прижала к груди, стараюсь вообще ею не шевелить. Она и без того ноет, щипит, нарывает от малейшего движения тела, а если пытаюсь дернуть пальцем — обдает кипятком. Я почти привыкла к холоду. Вернее, к тому, что меня от холода потряхивает, а зубы периодически тихонько стучат. Что в носу запах сырости и мокрого камня, пыли и какой-то пещерной травы, что виски давит и, кажется, начинается цистит. Хотя к последнему я никогда не привыкну. Ни в какой жизни. Может, поэтому мне так хреново. Мы ползем как черви в абсолютной темноте уже — сколько? Минуту? Десять? Грудь сдавливает. Стараюсь не думать о тоннах камня над головой, об узких проходах, в которых можно застрять, о том, что у Аи кунай в печени, о том, что значит нулевая резистентность для Орочимару и Кабуто. А ведь я могла бы протянуть Карасуме кунай. Прямо в руку вложить. Сделать шаг в сторону. Не мешать. Он сильнее меня. Он знает пещеру. Он почти убил меня вслепую. Может, у него даже получилось бы. Может, Кабуто остался бы здесь, в темноте, с разбитым носом и перерезанным горлом. И что дальше? Карасума и Аи выживут. Нулевая резистентность не достанется Орочимару. Будущая война, возможно, станет другой. Меньше жертв. Меньше тел. Меньше чужих клеток, вшитых в чужую плоть. Прекрасно. Только Рё всё равно останется лежать. Кабуто — очкастый ублюдок, будущий монстр, чужая правая рука, да кто угодно. Но сейчас он единственный человек, который может вернуть Рё ноги. Какая мне разница, кем он станет через двести серий? Его остановят. Кто-нибудь. Потом. А что с этого получишь ты? Жмурюсь. Чёрт, да всё, всё получу. Рё будет ходить, этого достаточно. — Долго ещё? — спрашиваю. Собственный голос кажется слишком громким после долгой ходьбы, где были только шаги, дыхание и редкие капли с потолка. Он бьётся о стены, возвращается сразу, будто кто-то передразнил меня у самого уха. Долго. ...ещё. ...щё. И проваливается. В узком проходе звук не должен так быстро исчезать. Он должен цепляться за камень, бежать дальше, выдавать повороты. А здесь конец фразы будто срезало. Значит, впереди есть место, где проход меняется. Карасума делает ещё два шага. Потом отвечает: — Скоро. Слушай Это было похоже на предчувствие, но на самом деле я просто знала о том, что что-то не так ещё до того, как поняла это. Потому что я слышала шаги Карасумы. И то, как они изменились. Замедлились, стали сбиваться. А потом — это не могло быть ничто иное — появился ещё звук. Длинный, мокрый, почти ласковый шорох: ладонь проходит по стене, цепляет выступ, срывается, снова находит камень. Не шаг. Не одежда. Не вода. Карасума проводит рукой по стене. Он знает эти переходы. Тогда зачем? Внутри похолодело. Сверяет место. Так и должно быть, верно? Он должен как-то ориентироваться в пространстве, чтобы найти выход, так? В животе всё равно ледяные руки тревоги. Что-то не так Слушай Подошва больше не шуршит вперёд. Ткань задевает стену, камень коротко царапает что-то металлическое, и на миг в проходе становится слишком тихо. Так тихо бывает только перед ударом, когда человек задерживает дыхание, чтобы тело не выдало лишнего. Он разворачивается. Воздух передо мной колышется, я успеваю дёрнуться в сторону. Вовремя. Неслышные шаги и звук, с каким кунай разрезает воздух там, где только что была моя грудь. Удар снизу вверх. Сразу смерть. Разворачиваюсь, и в лицо что-то больно бьёт, я теряю равновесие, падаю. Низ и верх меняются местами. Жду, что Карасума завершит начатое, но шаги идут мимо. Что-то падает. Аи стонет. А потом — лязг металла. Грёбанный Карасума. Грёбанная рука. Грёбанное всё. Где-то слева скрип ткани, взмахи, шаги, шум. Нащупываю пол, подтягиваю ноги, пытаюсь встать — хотя как тут встанешь, черт возьми. Поднимаюсь, опираясь рукой о стену, достаю кунай, беру лезвием вниз, сжимаю в кулаке. Кто где — не разобрать. В темноте бой распадается на звуки, и каждый врёт. Удар приходит слева, отзывается справа, шаг впереди возвращается сзади. Пещера мешает всё в кашу: дыхание, подошвы, ткань, металл, камень. Я знаю только одно: Карасума прошёл мимо меня. Не к Аи. К Кабуто. Потом — удар. Глухой, телесный, с коротким выдохом следом. Кто-то врезается в стену. Камень отвечает низко, будто внутри него что-то треснуло. Ещё удар. Скрежет подошвы. Металл царапает камень и тут же пропадает в общем шуме. Раздаётся короткий удар, потом второй. Карасума сдавленно выдыхает, отступает. Плечо задевает стену рядом со мной. Слишком близко. Я успеваю только втянуть воздух. Он здесь. Живой. Тёплый. Спиной ко мне. Заношу руку — Господи, зачем, — и резко опускаю. Металл входит в тело. Карасума вскрикивает. Вытаскиваю, направляю чуть в сторону и бью в бок, туда, где по моим ощущениям, должна быть шея. Попадаю в мягкое. Карасума издает сдавленный звук. Бью ещё раз. И ещё, и в конце провожу наотмашь, как если бы хотела распороть его. Карасума пытается вдохнуть. Не получается. В темноте это слышно особенно ясно: мокрый, рваный звук где-то внутри горла. Тело ударяется о стену. Карасума захлебывается. Сползает по камню спиной, звук опускается вниз. — Что ты сделала? — слышу голос Кабуто совсем близко. Карасума хрипит. А потом затихает. Тишина становится такой плотной, что слышно, как с лезвия капает. Одна капля. Вторая. Боль возвращает меня. Пальцы левой руки свело судорогой — так крепко я сжимаю рукоять. Пытаюсь разжать, становится ещё больнее. — Что ты сделала? — повторяет Кабуто. Не громче. Не злее. От этого хуже. Где-то у стены Аи втягивает воздух. Слышит. Не видит, но слышит, как Карасума больше не дышит. Слышит, как больше не шуршит его одежда, как не скребёт подошва, как из горла не выходит даже хрип. Я отступаю на шаг. Камень под ногой скользкий. — Я… Не знаю, что ответить. Нет слов для того, что происходит, когда человек только что был тёплым, живым, стоял спиной к тебе, а теперь стал тишиной у стены. Слышится шорох ткани рядом с тишиной. Я жду, что он скажет: жив. Или: ещё можно. Или хоть что-нибудь. Кабуто молчит. Аи издаёт звук. Сначала что-то маленькое, сорванное, как если бы её ударили в грудь, но воздуха на настоящий звук не хватило. Потом: — Нет. Один слог распадается в проходе, липнет к мокрому камню. — Нет… нет, нет… Она пытается двинуться. Ткань скребёт по полу, дыхание ломается, кунай в боку задевает камень или собственное тело — не знаю, — и Аи вскрикивает уже от боли. Но всё равно тянется туда, к тишине, где лежит Карасума. Кабуто встаёт. — Ты хоть понимаешь, что наделала? Я слышу, как он делает шаг ко мне. Один. Другой. Я поднимаю кунай, хотя не понимаю, куда именно направляю лезвие. — Вам нельзя было его получить, — говорю я. Голос чужой. Глухой. Совсем не мой. Кабуто останавливается. — “Вам”? Я сглатываю. Горло дерёт, будто я тоже нахлебалась воды. — Тебе. Орочимару. Никому. Кабуто тихо выдыхает. Почти смешок, но без веселья. — Какая неожиданная принципиальность. — Он бы не пережил то, что вы с ним сделали бы. — Зато Рё, — говорит Кабуто мягко, — мог бы пережить то, что я сделал бы для него. Вот тут боль приходит не в руку. Ни в ребра. Ни в голову. Ниже. Глубже. Я будто снова падаю, только стоя. Рё. Белая палата. Простыня. Его пальцы, слабо сжимающие мою руку. Это жалкое, почти детское усилие после реанимации. “Уцуро, во что ты ввязалась?” Я зажмуриваюсь. — У тебя есть я. Фраза выходит сразу. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Кабуто молчит. И в этой паузе я понимаю: нет. Не так. Не так он должен был молчать. — У тебя есть Мокутон, — говорю я уже тише. — Этого достаточно. Кабуто делает ещё шаг. Теперь он совсем близко. — У тебя нет Мокутона. Внутри что-то останавливается. Даже Аи на мгновение перестаёт шевелиться. — Что? — Это похоже на Мокутон, — говорит он. — Достаточно, чтобы ошиблись другие. Достаточно, чтобы ошиблась ты. Кунай в руке становится тяжелее. — Нет. — Мокутон создаёт. Твоё — проводит. Цепляется за живое, тянет из него форму, но не рождает её само. Это не наследие Хаширамы. Он делает паузу. И добивает почти ласково: — Это дефектный ген. Я не сразу понимаю, что перестала дышать. Карасума мёртв у стены. Аи где-то рядом, живая, раненная, с кунаем в боку, ползёт к человеку, которого я только что убила. Рё лежит в больнице. А у меня нет Мокутона. Кабуто наклоняется ближе. — Карасума был куда ценнее. Что-то во мне рвётся. — Ты врёшь. — Сейчас? — почти удивляется он. — Зачем? Я отступаю ещё на шаг, спиной упираюсь в стену. Камень холодный. Кабуто забирает из моей руки кунай. Я не успеваю понять, как. Просто пальцы разжимаются, будто он нажал на нужное место, и лезвие исчезает. — Наша сделка, — говорит он, — закончена. — Нет. — Да. — Рё… — Рё, — повторяет Кабуто. И теперь в его голосе появляется что-то почти живое. Раздражение. — Будет очень полезным напоминанием о том, что бывает, когда ты портишь чужую работу. Меня тошнит. — Не трогай его. — Тогда не заставляй меня думать, что ты ещё можешь быть проблемой. Где-то сзади Аи снова шевелится. Тянется к Карасуме. Её дыхание становится тоньше, чаще. Времени у неё нет. У нас ни у кого нет времени. И вдруг издалека, совсем не из этой тьмы, приходит звук. Глухой, далёкий голос. Потом ещё один. Где-то за камнем, за поворотами, за всей этой чёрной кишкой пещеры. Коноха. Кабуто тоже слышит. Он замирает всего на долю секунды. Потом отступает. — Похоже, тебе пора объясняться. — Аи, — выдыхаю я. Кабуто хмыкает. — Какая последовательность. Сначала ломаешь. Потом спасаешь. Он уходит в темноту почти без звука. А я остаюсь. С Карасумой, который больше не дышит. С Аи, которая всё ещё пытается до него доползти. И с голосами, которые становятся ближе.