Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Иногда ты стоишь на краю пропасти с мыслью «может, прыгнуть?», и делаешь шаг назад, потому что знаешь — свободное падение закончится ничем. А иногда ты не замечаешь, как уже переступил черту, и приходишь в себя уже в полете. В темноте только шорох, ткань скребет по камню. Шурк. Короткий выдох, сдавленное поскуливание. Тишина на долю секунды, потом снова. Шебуршит ткань, скользит подошва, жалобное кряхтение. Она же не видит. Почему ползет? Кабуто наверное вытащил кунай. Конечно вытащил, иначе и не могло быть, ведь надо было защищаться от Карасумы. Не церемонился, вынул как из масла, и кровь потекла наружу. И внутрь тоже. Шурх. Шурх. Слишком громко. Ты же не знаешь, где он. Руки у тебя связаны. Ты не доползёшь. Где-то в глубине — окрик. Мужской голос как под водой. Далеко? Близко? Пещера никогда не возвращает звуки такими, какие они есть. Но в кромешной тьме, в этих коридорах, шиноби даже самый опытный проиграет в гонке со временем. Проиграет человеку, у которого этого времени совсем нет. Аи ползёт, всхлипывает, шепчет имя Карасумы. Пожалуйста, остановись. Холодно. Пахнет кровью. Ноги не двигаются, словно, если уйду, оставлю что-то ценное, и оно умрёт вместе с Карасумой. Вместе с Аи. Я не хотела этого. Мысль бьёт, и мокрая одежда становится невыносимо тяжелой. Шаги Кабуто едва слышны. Сглатываю. Снова поворачиваю голову на звук скользящей по камню ткани. И отступаю. Сначала ноги не слушаются. Переставляю одну, другую, а внутри все тянется назад, к месту, где я сделала непоправимое. Заставляю себя идти дальше, и вскоре я слышу только себя. Вокруг также темно, но перед глазами Аи, которая тянется к Карасуме. Выбраться. Уйти подальше. Забыть. Стук подошвы отражается от стен, окутывает и возвращается прямо в уши. Левой ладонью веду по краю туннеля. Ловлю себя на ощущении, которое не замечала раньше. В лесу это всегда покой деревьев, движение чакры как легкий бриз, присутствие в каждом уголке. Здесь иначе, нет такой жизни. Только вода, мох да камень, и всё же это не мертвая тишина. Эхо чужого дыхания, тихий шелест в скале, движение такое маленькое, что легко не заметить. Если это не Мокутон, то — что? Бегу, оскальзываюсь, разбиваю колени, снова встаю, снова бегу, и за поворотом, на развилке, останавливаюсь. Со мной замирает все. Делаю глубокий вдох и глушу выдох. Закрываю глаза. Слушай. И будь осторожна. Так говорил капитан Сёго. Цокот крошечных лапок, трепыхание в паутине, и едва ощутимый след. Что это? Кабуто? Или кто-то, кто был здесь задолго до нас? Карасума? Почему я это чувствую? Может, это моё воображение? Нет времени сомневаться. Шагаю вперёд, и снова набираю скорость и бегу до тех пор, пока впереди не появляется свет. Белое пятно, разрезанное пополам. Фигура, замершая у выхода. Кабуто. Он оборачивается. Смотрит, как я подхожу. Мне хочется рассмеяться — мы только что расстались так, что, казалось, не должны были больше встретиться никогда. Но вот он здесь. Опирается рукой о стену, с раной на плече, вымокший до нитки. Кровь под носом стёр, но что-то осталось, на скуле ссадина. Её не было. Подхожу ближе, выглядываю, и губы трогает улыбка. Кроны деревьев недвижимы в ласковом свете — до горизонта, — где-то между ними островок крыш, и мы смотрим на всё это с немыслимой высоты. Вниз идет ровная отвесная скала. Уцепиться не за что, прыгать до деревьев слишком высоко. Вверху где-то в одном шиноби-прыжке камень заканчивается. Несложно, если можешь направить чакру в ноги. — Новый договор? — говорю сквозь смешок. Под глазами у него тени. — А ты можешь что-то предложить? — он приподнимает бровь. — Не знаю, — пожимаю плечами, кивая подбородком в туннель. — А они, как думаешь, могут? Кабуто тоже смотрит в туннель, потом наружу, запрокидывает голову. — Чакра здесь по-прежнему не работает. — А если выйти? — Дамы вперёд, — он галантно указывает в пропасть. Прижимаю руку к груди. Боль та же. Выглядываю наружу. Там есть деревья наверху. Наверняка есть. Может, даже ближе, чем кажется. Корни уходят глубоко, даже в камень, и как будто я даже вижу пару тонких коряг, торчащих из стены. — Прыжок веры, — говорю себе под нос. — Ты ведь уже пытался вылезти? — Да, — Кабуто скусывает кожу с губы. Совсем рядом с запекшейся ранкой, разрезающей нижнюю губу поперек. Кто бы ни создал это место, к делу он подошел основательно. Не хочу даже знать, для чего. Вытягиваю левую руку наружу как можно дальше и пытаюсь поймать «не-Мокутон». Тщетно. Центр чакры молчит. Видимо, придется прыгать. В животе все скручивает спазмом. Умом я даю себе приказ — вперед, но стою неподвижно. Ноги вросли в пол. Черт. — Тебя подтолкнуть? — Иди в задницу, — отмахиваюсь, держась за край выхода. — Времени мало. — Я знаю! Под пальцами грубое, холодное. Мелкие камушки. Трещины. В лицо дует ветер. Небо — оранжево-красное, слепящее, безоблачное. Впервые мне не холодно, потому что я вообще ничего не чувствую, кроме животного ужаса. Тело сопротивляется — смерть!там смерть!назад! Делаю глубокий судорожный вдох. — Я тебя ненавижу, — шепчу. Он молчит. Отталкиваюсь всем телом и руками, резко, пока не успела подумать, и выпрыгиваю, и сразу в полете вытягиваю руку, призывая корни. В желудке все заливает холодом, Кабуто слишком быстро отдаляется, и — хлысь! — руку что-то обвивает и с размаху дергает. Плечо идет вперед и хрустит, рука вытягивается как резиновая, кожа натягивается и в местах, где обвил корень, горит, как от «крапивки» — но абсолютно безжалостной. Тело обвисает, и вся его тяжесть приходится на мою несчастную руку. Ударяюсь бедром о скалу, потом ещё раз и ещё — с затуханием. — Сууукаааа, — шепчу, зажмурившись. Правая рука снова кровоточит, плечо горит огнем. Если бы я могла лечь куда-то и не встать, я бы так и сделала. Но я повисла как сломанный Петрушка на нитке, которая впивается в запястье. Пару секунд просто жду, вцепившись в корень и прижав правую руку к груди, пока пройдет волна. Потом вспоминаю, как направлять чакру в ноги, закидываю ступню на камень — оскальзываюсь. Потом ещё раз. Ставлю. Чакра работает. Спускаю откуда-то сверху ещё корень, опираюсь на стянутую петлю как на ступень, повисаю, и направляю корень вверх. Поравнявшись с выходом из пещеры, киваю Кабуто. Корень опускается рядом с ним и безжизненно повисает. — Вылезай, — говорю как можно равнодушнее. Он хватает корень обеими руками, ступает ногой на камень, но не уцепиться. Ступня скользит, и он повисает на корне. Направляю к нему ещё один, тот обвивает его за талию. Отделяется росток и оборачивается вокруг его шеи. — Что… — Кабуто берется за отросток у шеи, и его пальцы немедленно обвивают тонкие корешки, отпочковавшиеся от основного стебля, туго стягивая, чтобы невозможно было пошевелить. По кисти отростки ползут наверх, к локтю, к плечам, вокруг груди и живота, спеленывая Кабуто как мумию. Он брыкает ногами, и их тоже оборачивают корни, — ползут как змеи по бедрам, икрам и щиколоткам, пока, наконец, пошевелить он не может ничем. Кабуто слишком близко от выхода из пещеры. Выглядит злым и совсем немного испуганным. — Так ты решила договориться? — Кабуто глядит чернющими глазами. — Я знаю, что Орочимару убил Кадзекаге и под его личиной планирует напасть на Коноху, — выплевываю быстро, пока не успела передумать. Кабуто застывает, и на короткий миг не успевает скрыть удивление. Брови ползут вверх, глаза расширяются. — Откуда… — произносит одними губами. — Продолжи лечить Рё. Сегодня же. Ночью. Без фокусов. Тогда никто не узнает о ваших планах. — Тебе никто не поверит, — секундное замешательство исчезает, Кабуто снова собранный и холодный, пусть и висит, связанный по рукам и ногам над пропастью. — Думаешь? Маленький генин из Кири не может работать сам по себе, — ладонь становится скользкой, перехватываю корень пониже. Кабуто медлит с ответом всего два вдоха. — Кири только вышла из режима Ягуры. Мэй как политик почти никому неизвестна, а её генины все как один проиграли. Это либо неразумный выбор команды, либо очень хорошее прикрытие для чего-то большего, — говорит Кабуто впервые без насмешки и напускного добродушия. — Мне достаточно назвать твое имя, чтобы мне поверили, — стараюсь говорить твердо, чтобы скрыть дрожь. Сердце молотом бьет в ребра. — Я всего лишь генин-неудачник, заваливший семь экзаменов. Бесталанный шиноби. Никто. Мое имя ничего не значит, — Кабуто чуть ухмыляется. — Уже нет, — зеркалю его выражение лица. Никогда ещё знание канона меня так не радовало. И Кабуто не отвечает. — Ты слишком много знаешь для девочки из Кири, — произносит он, не сводя с меня глаз, и в них то, что ни с чем не спутать, то, что я видела в глазах шиноби, погибших от моей руки. Желание убить. — Вылечи Рё. И всё, что я знаю, останется со мной, — отращиваю корень под вторую ногу, переношу вес и приходит облегчение. Я даже не замечала, как горят мышцы спины. — Если тебя схватит АНБУ, ты ничего не скроешь, — чуть качает головой. — Смотря, как они меня схватят, и кто в этот момент будет со мной, — смотрю ему прямо в глаза. Он опускает взгляд в безумное расстояние между нами и землей. — После всего я даже близко к палате Рё не смогу подойти, — звучит злее, чем всё сказанное ранее. В горле застревает нервный смешок. — Уверена, ты справишься лучше, чем сам ожидаешь, — возвращаю ему его же слова, брошенные когда-то про украденный из лаборатории флакон крови. Помнит он или нет — в груди растекается теплое злорадство. Он висит как последняя елочная игрушка, забытая на ветке. Странная, человекообразная игрушка, с прижатой к шее рукой, раненная и окровавленная. Ветер шевелит пряди волос у лица, выбившиеся из когда-то идеального причесанного хвоста. Без очков. Пойманный, загнанный в угол Кабуто. — Ты не успеешь сбежать, — говорит он тихо. Темный проход в пещеру пуст. Пока что. — Посмотрим, — пускаю чакру и корень поднимает Кабуто почти к самому краю наверху. А затем приказываю своему расти вниз. *** С потолка упало несколько капель — первое, что услышал Какаши в тишине, когда человек в его руках затих. Девушка. Хрупкое тело, длинные волосы. Она лежала в шаге от мужчины. Какаши спросил, кто это сделал, наклонился к её лицу, и в шепоте было одно слово: «Карасума». Потом только булькающий хрип и долгий выдох. Последний выдох. Какаши посидел с ней пару секунд. Проверил пульс, хотя знал, что в этом нет смысла, а потом встал и пошёл дальше. Они не могли уйти далеко. Вот только пещера прятала верный путь, звуки и чакру. Как идти за призраками. Трое чунинов исследовали коридоры за ним. Один, тот самый, что боязливо косился на Паккуна, шел рядом. — Кто мог построить это место? — спросил он. Какаши хмыкнул. — Вряд ли это место строили. Скорее всего оно было всегда, просто мы не знали. — Почему тогда в ней нельзя использовать чакру? Это фуиндзюцу? — Может быть. А может и нет. Пахнуло свежим воздухом, и вскоре они оказались перед вырубленным в камне овальным проёмом, из которого открывался чудесный вид. Уходящий в горизонт лес и отвесная скала. — Чёрт, — чунин попятился. — Они ведь не могли отсюда уйти. Слишком высоко. Какаши высунулся, запрокинул голову, попробовал направить чакру к ступням — бестолку. — Вполне могли, — задумчиво произнёс он, заметив длинный, тонкий корень, спускавшийся вниз. Чунин осторожно высунул голову. — Откуда здесь корень… Они ведь так не растут. — Не растут, — Какаши развернулся. — Вынесите тела и доставьте в госпиталь. Сделал несколько шагов. Остановился. — Отчёт напрямую хокаге, — сказал он и поспешно нырнул в темноту пещеры. *** Я знала, что нужно делать, когда коснусь земли — бежать в деревню как можно скорее. Пока до меня не добрался Кабуто. Пока не догнали те, кто шел за нами в пещере. Но, повернувшись, я смогла только сделать пару шагов и застыла. Рука горела, как и мышцы ног, и где-то тихо о себе напоминал пустой с самого утра желудок. Тело окаменело. Вывихнутое плечо ныло. Внизу, среди деревьев, уже тянуло ночной прохладой, и мокрая одежда, прилипшая к телу, весившая, кажется, уже целую тонну, ничуть не грела, а в местах, где почему-то не прилегала плотно, гулял ветер. Я-то думала, в пещере холодно. В сумке нашлись пилюли. Стандартные, на случай ранения или необходимости превозмочь усталость. Я закинула в рот сразу две, стала жевать, морщась. Лес ещё шумел — перезвоном птичьих голосов, ласковым шумом листвы, едва слышным шорохом полёвок. Всё жило. После тьмы и тишины пещеры даже это казалось огромным. Слишком ярким, слишком настоящим. А руки у меня снова были в крови. Моей, Карасумы, Аи. Я сжала челюсти, зажмурилась и принялась считать. Один. Два. Три. Стала думать о Кабуто. С каким звуком Карасума разбил ему нос, как торчали нитки из вспоротой ткани на плече, как он легко всадил кунай Аи в бок. Что с этого получишь ты? Зубы заскрипели. Сжимаю левую руку в кулак, чтобы фантомное ощущение куная исчезло, но это не помогает. Я помню, как лезвие вошло в тело, а потом ещё раз. Как Карасума захрипел, с каким звуком осел вниз. Не могу вместить в себя всё это. Мир как будто перевернули. Как будто мама вдруг дала подзатыльник, и всё замерло, и ты один, и ты уже гораздо меньше, чем был, слабый и беспомощный. Глупый, потому что делаешь всё неправильно. Нельзя. Не сейчас. Делаю глубокий вдох. Выдох. Заставляю себя сделать шаг, открываю глаза. Ещё один. Ноги работают, руки… тоже. Ещё шаг. Мягкая трава под ступнёй. Не как ступать по камню. Ещё. Ветер дует, доносит запах отсыревшей ткани. Надо бежать. Бегу. Бегу через лес, пока не появляется широкая протоптанная дорога. Выходить на неё не стоит. Перепрыгиваю с дерева на дерево в тени, прислушиваясь, нет ли поблизости других людей. Чужой чакры нет, но, может, я просто слишком ослаблена и чего-то не замечаю? Нет, точно никого нет. Ни на дороге, ни вокруг. Только стук подошвы о дерево, только моё дыхание. В деревне закатный ленивый вечер: солнце ещё скользит по крышам. На верёвке между домами сохнет бельё. Белые рубашки, детские штаны, что-то полосатое — хозяйка, видно, забыла снять до ночи. Перепрыгиваю через верёвку и бегу дальше. Гостиница в другой части деревни. Я прижимаюсь к кирпичу, при виде зеленой формы, крадусь в обход. На одной из крыш сидит черно-белый кот, и я останавливаюсь рядом. Он всласть потягивается, растопыривая пальцы, встаёт, выгибает спину, а потом трётся об меня. — Ты такой хороший кот, да? — глажу его по голове, он утыкается мордочкой мне в ладонь. — Красивый какой. Один тут сидишь, да? — чешу его за ухом, мурчит. — А мне пора. Иду к краю, и кот за мной в ногах. — Нету у меня ничего для тебя, — треплю по голове кота в последний раз и отталкиваюсь от крыши. Гостиница уже в двух домах, и я спускаюсь вниз и крадусь мимо звона моющейся посуды и плеска воды, запаха жареного лука, мужского ворчливого голоса, загорающегося света в окнах. Незаметно выхожу прямо к черному входу. У которого стоят двое в зеленых жилетах. Блять. Ныряю за стену, прижимаю правую руку к груди. Они за мной? Выглядываю. Не сказать, чтобы сильно настороже. Так стоят в карауле в жаркий летний день возле какого-нибудь торговца, ругающегося с таможней из-за новых пошлин, и создающего за собой длинный хвост очереди. Помню, мы в такой стояли на границе со страной Огня, и Тацуя грозился пнуть старика под зад. А Рё считал, во сколько торговцу обошлась команда из трёх шиноби-сопровождающих, каждый из которых в ранге чунина. Предположил, что около ста тысяч. Оказалось, меньше. Капитан зевнул так, что щелкнула челюсть, и сказал, что торговец из какой-то там Гильдии, и потому не больше сорока пяти. Тацуя взвыл. Я улыбаюсь воспоминаниям, прячусь за угол и вытираю нос. Значит, главный вход тоже под наблюдением. Возможно, вокруг ходит патруль. Чёрт, я должна добраться до… — Я же говорил не шляться по деревне, — раздается из тени, и я вздрагиваю. — Где ты опять была? — уже другой голос. Моргаю. Капитан Сёго и Тацуя. Моргаю ещё раз. Они подходят ближе, и горло сдавливает. Тацуя как всегда с непослушной копной волос, чуть хмурится, проводя по мне взглядом. Капитан, высокий, с закатанными не по уставу рукавами, лёгкой щетиной и ясным взглядом. Я словно не видела их целую жизнь. — Почему вы здесь? Капитан указывает на охрану у выхода, подходит, берет мою правую руку за пальцы и разворачивает к себе, чтобы увидеть рану. — Они пришли чуть больше часа назад. Ещё двое у главного входа, и двое патрулируют периметр, — достает из подсумка бутылек, заносит над моей рукой и на место укуса льется прозрачная вода. Щипит. Тацуя смотрит на капитана, словно впервые его увидел. Молчит. — Не хочешь ничего рассказать? — капитан убирает бутылек, достает металлическую плоскую банку с мазью. Тацуя держит край сумки, как будто хочет отстегнуть кнопку. Капитан открывает банку, набирает на пальцы мазь и очень аккуратно наносит на рану. — Э-это за…мной, — встречаюсь с Тацуя взглядом и морщусь от боли. — Я нашла ирьенина. Сказал, может поставить Рё на ноги, но взамен надо было кое-что сделать. Прохладная мазь будит спящие нервы, рука снова горит. Рассказываю коротко о заданиях Кабуто. Проникновение в лабораторию, медбункер, поиск Карасумы. Тацуя меняется: вместо легкой обиды сначала замешательство, а под конец что-то похожее на страх. Капитан достает бинт. Движения точные, быстрые, и к концу рассказа я уже стою с плотной перевязкой, и под ней рука как будто даже не так пульсирует. — Поэтому мне нужно к Мэй-сама, — чуть веду вывихнутым плечом вперед, и капитан кивает, кладет руки. Тацуя шагает ко мне, придерживает. Капитан дёргает. Боже. Жмурюсь, задерживаю дыхание, стискиваю зубы. Резкая, оглушающая боль проходит от плеча, кажется, к самой заднице. Ноги подкашиваются, но на предплечьях тепло рук капитана и Тацуи. Держат крепко. Тацуя, может, чуть крепче. — Спасибо, — выдавливаю из себя. Они отпускают. Отходят. Капитан качает головой. — Мэй просто сдаст тебя Конохе. — Скорее всего, — облизываю пересохшие губы. — Но лучше ей знать, что происходит. — Хочешь медаль за благородство? — хмыкает капитан. — Конечно. И полный пансион с жареной курицей на завтрак. — Уж Коноха тебе его обеспечит. Тацуя протягивает мне флягу с водой. Крышка уже откручена. Беру. С первым глотком тело вспоминает, как давно я не пила. Вода изумительно вкусная. — Или Кири, кто знает, — возвращаю флягу Тацуе. Он завинчивает крышку и убирает флягу в подсумок. Капитан Сёго едва заметно улыбается одними губами. В глазах совсем другое. Он никогда раньше на меня так не смотрел. По-настоящему. — Я должна идти. А вам надо к Рё. Ирьенин должен прийти сегодня ночью, — проверяю, как работают пальцы на правой руке. Работают, сука, но больно также. — Погоди. Ты же предала этого парня. С чего бы ему лечить Рё? — спрашивает Тацуя и переводит взгляд с меня на капитана, словно ищет его поддержки. Капитан складывает руки на груди. — Я знаю кое-что о его планах и обещала молчать. — И ты собираешься рассказать это Мэй-сама, — Тацуя показывает большим пальцем в сторону. Я поджимаю губы. — Нет? — Тацуя поднимает брови. — Ты серьезно? — Я скажу Мэй-сама о том, что натворила. Этого достаточно, чтобы она была готова к конфликту с Конохой. — Ты должна рассказать всё! А на этого ирьенина надо устроить засаду и сдать Конохе. То, чем он сказал тебе заниматься — это шпионаж. И предательство Кири. Ты что, после всего, собираешься его выгораживать? — Рё тогда почувствовал ногу. — Да он не собирается больше его лечить! Уцуро, ты всё ему обломала, он скорее оторвет руки в придачу. Беру паузу и короткий вдох. — Я понимаю, что со стороны, наверное, это кажется наивным, но, поверь мне, он будет лечить Рё. Пожалуйста. Поверь. То, что я знаю про него — очень, очень важно, и он очень не хочет, чтобы я кому-то это рассказала. — Всё равно это риск. И ты даже не знаешь, помогает ли его «лечение». Почувствовать ногу и ходить это разные вещи. — Я сегодня был у Рё, — заговорил капитан, и мы с Тацуей уставились на него. Капитан. Был в палате. И без ножа? — Он пошевелил большим пальцем на ноге. Капитан сказал это просто, между делом, бросил как факт в разговоре, словно мы за столиком в рамённой, за окном светит солнце, занавески чуть колышутся, и это не более чем дополнение уже ко всему сказанному. Слова упали как камень в стоячую воду в полной тишине. У озера бы вспорхнула птица, нарушив оцепенение. А здесь, в деревне, где-то над нашей головой распахнулось окно. Рама треснула о кирпич, повалил дым, раздались женские вопли, и через мгновение Тацуя едва успел отскочить — на его место шлёпнулся обгорелый шматок чего-то, напоминавшего мочалку. — Вот дура, — Тацуя запрокидывает голову и качает головой. — Тогда вы тем более должны быть с Рё. Пожалуйста, — смотрю то на одного, то на другого. — А я пойду к Мэй. — Хорошо? Капитан с Тацуей переглядываются. — Хорошо, — капитан кивает. — Спасибо, — выдыхаю. — Тогда я… Капитан шагает мимо меня вглубь улицы. Совершенно не в направлении больницы. — Я иду впереди. Тацуя, ты замыкающий, — он не успел договорить, как тот уже стоял позади меня. — Что? — хмурюсь. — Миссия-сопровождение, что, — бросает Тацуя, поправляя свою куртку. — А то тебя в последнее время заносит не туда. Я не успеваю ничего сказать. Всё равно не сказала бы, потому что в голове только звон. Так и пялюсь на Тацую с открытым ртом и часто моргаю. — Давай, оп-оп, разворот на сто восемьдесят и за капитаном, — он поворачивает меня за плечи и чуть подталкивает вперёд. — Если что, я всё ещё считаю тебя идиоткой, что ты в это ввязалась. Пусть Рё хоть пальцем, хоть писькой пошевелит, лезть во всё это в одиночку — тупизм. Я иду за капитаном Сёго и улыбаюсь. *** На столе Хирузена Устав экзаменов на чунина, и хоть он знает оттуда каждую строчку, он снова и снова читает формулировку двенадцатого пункта. Уровень доказательности. Хирузен выдыхает дым через нос. Всё-таки надо было придумать формулировку поизящнее. Кажется, что законы, особенно межвиллейные, создаются вдумчиво и долго, но, зачастую, это суетливые споры за столом, возмущенные возгласы и общее на всех желание закончить поскорее. Просто потому, что решения нужно принимать сейчас, а исправить или дополнить можно как-нибудь потом. И этот двенадцатый пункт сам по себе был скорее был эхом войны: если участник нарушает закон на территории проведения экзамена, к нему применяются меры взыскания. При наличии доказательств, разумеется. Хирузен повернулся на стуле к окну и окинул взглядом вечернюю Коноху. Внутренние законы деревни допускали некую свободу рук, которая могла бы кому-то показаться произволом. Несовершенство беспокоило совесть Хирузена, но он слишком хорошо помнил, что значит война и послевоенное время, когда отношения между деревнями держатся чаще на хитрости и вовремя пойманных свидетелях. Допрос, техники чтения разума, слежка. Эффективно. Но Устав экзамена стоит выше, и регулирует или пытается регулировать минное поле дипломатии. Задержание участника экзамена без физических доказательств или показаний свидетелей требует одобрения Хокаге лично и письменного уведомления главы делегации задержанного. Хирузен постучал пальцами по колену. Какаши — шиноби с безупречной репутацией, заслуживающий абсолютного доверия. Но он не должен был следить за генином союзного государства. Аудит больничной лаборатории не выявил пропаж, даже наоборот — в одном из шкафов нашли лишнюю пробу крови. Медбункер уничтожен, как и любые возможные следы человека, устроившего поджог. Хирузен посмотрел на дверь. Проверил циферблат. С момента, как он отдал приказ, прошло почти два часа. Знать законы — обязанность хокаге. Но страшнее юридической неопределенности лишь осознание, что есть те, кто всеми этими законами без зазрения совести может подтереться. Особенно, если этот кто-то уверен, что оно того стоит. А ты не знаешь, в какой момент этот человек решит действовать. Слева на столе лежала стопка документов на подпись, но Хирузен к ним даже не притронулся. Он снова смотрел на часы, на то, как с громким в пустой комнате щелчком двигается секундная стрелка. Наконец, в дверь постучали. — Войдите, — сразу же ответил Хирузен. Через порог переступил Какаши мокрый с головы до ног. — Четверо мертвы. Она ушла. Корни на убитых и у места побега. Задержание без физических доказательств. Хокаге держит в руках погасшую трубку и смотрит на джонина. Секунда. Две. — Как далеко она могла уйти? — Скорее всего уже в деревне. — Переоденься и немедленно к резиденции Мизукаге. Мы хотим пригласить Уцуро для беседы. *** Её голова мелькает в толпе внизу. Опрометчиво было столько болтать, Уцуро. Очень опрометчиво. Ты думала, что успеешь спрятаться за спиной Мизукаге, но идёшь с пьяницей и неудачником, и надеешься, что улицы Конохи вас защитят. Руку тебе перевязали и, вероятно, плечо вправили, но ты истощена, и ни ты, ни твоя команда не смотрите вверх. Достаю из сумки шесть сюрикенов. Отравленные. Омытые озёрной водой, но всё ещё способные нанести вред. Бросаю одновременно, веером. Капитан не так плох, слышит свист ветра и отскакивает в сторону, поворачивая на меня голову через плечо. Но шесть сюрикенов это шесть сюрикенов. В закрытом пространстве улицы это значит, что один ты точно пропустишь. Капитан морщится. Запускаю четыре куная в Уцуро. Капитан предсказуемо делает рывок, отбивает. Эхо удара привлекает внимание Уцуро и Тацуи. Они чуть замедляются и поднимают головы. Капитан кричит: «На главную улицу, живо», — а эти двое смотрят. Тацуя со злостью. Такие бросаются в бой наперекор всему, слишком эмоциональны. Уцуро боится. Обхожу капитана, в один прыжок оказываюсь перед Уцуро, отпинываю парня, и он врезается в стену и падает, поднимая пыль. Рука уже светится. Глаза Уцуро распахнуты, рот приоткрыт — ты не можешь использовать свои техники, ты слишком устала, да и деревьев вокруг нет. Одно движение — и ты труп. И тут ты смотришь мне за спину, и я чувствую чье-то присутствие. Капитан бьёт, я парирую. Бьёт снова. Признаюсь, не так плохо, как я ожидал. Руки не дрожат, перегаром не пахнет — ц, не вовремя ты завязал, Сёго. Он оттесняет меня от Уцуро, встаёт между нами. — Валите, я сказал! — рявкает он, доставая два коротких клинка откуда-то из-за спины. Вшитые ножны? Оружие грубое, изогнутое, с потертыми рукоятями. Ты наконец приходишь в себя. Помогаешь подняться Тацуе, не даешь ему бросится в бой — видимо, чему-то всё же научилась, потому что берешь парня за ворот и тянешь к проходу между домами. Я рвусь за тобой, но капитан держит меня в периметре, не дерётся, но и не даёт пройти дальше. А ты убегаешь окончательно на широкую, освещённую фонарями улицу. Капитан бросается на меня, и я рефлекторно уклоняюсь, потом ещё и ещё. Всё это… Удар …мне уже… Снова удар …надоело. Подсекаю капитана в промежуток между атаками. Яд потихоньку действует, движения замедляются. Бью в солнечное сплетение, в печень и затем в висок. Тело капитана падает, и снова поднимается пыль. Отряхиваюсь. Запрыгиваю на крышу, нахожу твою голову в толпе, но уже далеко. Впереди виднеется резиденция Мэй-сама. *** Я бегу со всех ног. Быстро. До рези в боку. Стараюсь дышать аккуратно, выдыхать как через трубочку. Тацуя бежит рядом. Капитан где-то позади. Вокруг люди — смех, парень берет девушку за руку, женщина спорит с продавцом, дети бегают вокруг стола, тянется запах жареной говядины, с шипением падает мясо на сковороду. Фонари желтые, синие, зеленые, бумажные, просто фонари — всё мелькает, а я переставляю ноги, раз, два, дышу и стараюсь не думать про капитана и Кабуто, потому что надо думать только о Мэй-сама. На меня оборачивается шиноби — длинные волосы, на голове бандана с протектором, во рту длинная соломинка. Бегу дальше. Не вижу, скорее ловлю краем глаза движение на крышах, там, где темно, где из-за света внизу я ничего не могу разглядеть. Фигура? Одна? Несколько? Смотрю на дорогу. Только перед собой. Сердце колотится о рёбра. И тут — спотыкаюсь. На ровном месте. В ногах слабость, тело падает вперёд, я выставляю руки перед собой. Меня подхватывают. Тацуя сбоку. Берёт за талию, тянет обратно, ставит на ноги. — Держись, — тяжело дышит. — Осталось немного. Изо рта вылетает стон. Каждая клеточка тела кричит об усталости, но руки дрожат, и всё внутри подчинено только одному. Бежать. *** Какаши двигался быстро. Крыши Конохи как второй дом, где всё знакомо. Он выбрал самый короткий маршрут, надеясь, что увидит Уцуро. Сканировал улицы. И заметил. Вдалеке, почти у самой резиденции две стремительно удаляющиеся фигурки. *** Никогда я так не радовалась кирийской форме. Тёмно-синяя, строгая, родной символ на протекторах. Двое шиноби уставились на нас с лёгким недоумением. — Мне срочно нужно поговорить с госпожой Мэй-сама, — выплёвываю слова, задыхаясь. — А спинку тебе не потереть? — спрашивает один, усмехаясь. — Умойся, приведи себя в порядок и приходи утром, девчонка. Мэй-сама сейчас отдыхает. — Пожалуйста, это действительно очень важно, — делаю шаг, и второй шиноби, до того лениво ковырявший ноготь кунаем, поднимает глаза. — Ты что, глухая? Проваливай отсюда. Где твой капитан? — Да ты что, не знаешь? — первый поворачивает голову, гримасничает. — У них же Сёго-сан. Сидит небось в идзакая, горло заливает. — Это вопрос безопасности Кири, — вдруг выступает Тацуя с каменным лицом. — Пропустите нас. Первый шиноби в миг оказывается за спиной Тацуя и бьёт того по голове. Тацуя делает несколько шагов вперед, кладёт руку на затылок. — Совсем мелочь распустилась. Тацуя злобно пялится, сжимает кулаки. Вот она резиденция. Дверь перед нами. И мы не можем в неё войти, потому что мы просто грязные генины. Делаю глубокий вдох, кладу руку Тацуе на плечо, чуть поглаживаю. — На нас напали. Капитан Сёго остался где-то в переулке, раненный. Пожалуйста, пришлите ему помощь и пустите нас. Если не к Мэй-сама, то, может, к кому-то другому, кто мог бы нас выслушать. Мы бы не стали нарушать устав и обращаться лично, но у нас правда важное дело. Это не может ждать до утра, — говорю спокойно, на последней капле терпения. Первый шиноби фыркает, качает головой. Второй прищуривается, смотрит на первого, убирает кунай в подсумок. — Да ладно, они же просто нафантазировали невесть что, — первый упирает руки в боки. Второй осматривает нас. Я всё ещё не могу восстановить дыхание. — Пусть другие разбираются, — бросает второй и кивает на ворота. — За мной. — Что? И ты оставишь меня тут торчать одного? — голос первого чуть повышается. Второй открывает ворота. Огромные, красного дерева, с массивной ручкой. Они скрипят и подаются с трудом. Он ныряет в щель, достаточную, чтобы пройти по-одному. — Сопли подотри, — говорит второй через плечо. — Ну? Живее. Мы с Тацуей ныряем внутрь резиденции. *** Какаши встречают двое. — Мне нужна аудиенция Мэй-сама, — говорит он тихо. — Сегодня прям всем понадобилось поговорить с госпожой Мизукаге. Вы время видели? Приходите утром, — отвечает один из, скрестив руки на груди. — У меня официальное послание от Хокаге. Срочное.