Уцуро: Инструкция по саморазрушению

Мальчик в желтой панамке сидел на корточках и катал машинку. Подул ветер, приподнял поля панамки — ещё чуть-чуть и слетит, — но мальчик, хоть ему лет пять, схватил её и натянул на голову. На лице сначала удивление — рот приоткрывается, а потом улыбка. — Поймал! — кричит маме. Та сидит на скамейке, кивает, тоже улыбается. Рядом клюка. Коричневая с серым набалнашником. На площадке только она и её сын. Странно, обычно в это время тут бегает детей пять-шесть. Эту женщину я видела всего один раз. Она всегда подгадывает время, когда почти никого нет, стесняется, может. Хотя зря. Рано ещё. Такой ребенок любит маму беззаветно. Она для него самая добрая, самая красивая. Вот позже да. Когда вырастет, и если никто ему не объяснит, что человек не виноват, что родился с болезнью или так вышло, что заболел — вот тогда надо будет переживать. Мне вот никто не объяснил. У бабуси тоже была клюка. Она стучала ею по кровати, чтобы я пришла к ней из другой комнаты. Услышала, наконец. Принесла еды. Я кричала на неё. Вечером мама меняла ей подгузник, и после мы как раз могли поболтать. Я, мама, бабуся. Потом я стала думать, что хочу умереть лет в пятьдесят. Раз — и всё. Выходит, капитан был прав, и у нас действительно есть что-то общее. Хмыкаю. Интересно, его друг ещё жив? Капитан сказал, что просто не видел его больше. Мальчик подбегает к маме, поднимает машинку вверх. Летит! Они так мирно сидят… А что, если взорвется печать где-то рядом, по улицам побегут шиноби Песка. Мама, наверное, прижмет сына к себе, начнет озираться. Потом — клюка, и, подволакивая ногу, чуть быстрее мальчика, попытается спрятаться. Мальчик будет тянуть за руку. Будет ли плакать? Или просто крутить головой и ждать, что вот-вот появится папа и всех защитит. Но что я скажу Третьему? Шиноби Песка и Звука прячутся где-то возле деревни и ждут условного сигнала, чтобы напасть? Мне могут поверить. Из-за Кабуто. Да. И что? Вздыхаю. Если бы ещё охрана была посговорчивее. Нет же, сиди, не волнуйся, мы о тебе позаботимся — и ручкой так машут как будто я надоедливый ребенок. Иди уже в свою комнату. И про экзамен не говорят. Действительно, это же секретное мероприятие! Я сижу на стуле у окна и грызу ноготь, когда раздаётся стук. Вздрагиваю. — К тебе гости, — говорит шиноби. На пороге стоит Тацуя с бумажным пакетом в руках. С визита капитана прошло два дня. Он входит, закрывает за собой дверь и, прежде чем его взгляд останавливается на мне, бегло осматривает комнату. — Ну и хламушник ты развела. Мэй Как и ожидалось, третий этап экзамена стал событием масштабным, если не сказать грандиозным. На то, как дерутся дети, съехались даймё со всех близлежащих деревень, даже стран, и Мэй не могла подняться к своему месту на трибунах, не выказав должного внимания тем, кто этого заслуживал. Вежливый поклон тут, несколько фраз там, кивок, сдержанная улыбка — она провела несколько недель в Конохе не просто так. Все эти вельможи и знатные гости были потенциальными клиентами Кири, и, увы, единственным способом понять, на что же способна скрытая туманами страна, был прямой разговор с каге. Потому что ни один из генинов до третьего этапа так и не добрался. Хотя один точно мог. Мэй вошла в закрытую ложу, где её уже ждали Хокаге и Казекаге. Хирузен почтительно поклонился с той лёгкой улыбкой в глазах, которая говорила и о том, что он рад её видеть, и о том, что он остаётся хозяином положения. Что, конечно, Мэй даже не пришло бы в голову оспаривать. Она обернулась и кивнула Забузе. Тот присоединился к ряду охраны поодаль. Казекаге тоже подошел. За всё время в Конохе ей не удалось с ним поговорить ни разу. Она слышала о скрытном характере Расы и полагала, что он не бросится к ней с энтузиазмом, но вот такое полное пренебрежение — тревожный знак, о котором Мэй не могла не думать. Но она утешала себя тем, что между Суной и Конохой устоявшиеся дружеские отношения, и этого будет достаточно, чтобы Кири не стала ни для кого врагом. Лицо Казекаге было скрыто плотной белой тканью, оставлявшей на виду только глаза. — Госпожа Мэй-сама, рад нашей встрече, — он протянул руку ладонью вверх, и Мэй скорее инстинктивно, чем по желанию, вложила свою руку в его. — Прошу прощения, что раньше не смог выделить на вас время. Он положил вторую руку поверх её. Какие холодные. Мэй ответила что-то скромно-вежливое, улыбнулась, стараясь поскорее прервать это странное рукопожатие. Они заняли свои места. Мэй сидела слева от Хирузена, искоса поглядывая на Казекаге, который мгновенно потерял к ней интерес. Поглаживала кисть. Ей казалось, что от его прикосновения остался след, словно он всё ещё держит её. Она попыталась стряхнуть с себя это ощущение и сосредоточиться на представлении. Когда бой Неджи с Наруто завершился она почувствовала тяжесть в теле. Слишком много работы было за все дни, а делопроизводство по Уцуро вытянуло последнее, на чём она держалась. Все эти аккуратные формулировки нового статуса, юридические формальности — привычная рутина, но со всем этим гораздо легче она справлялась дома. Бой Шикамару и Темари оказался любопытным. Мэй отметила про себя этого неторопливого мальчика, сумевшего воспользоваться местностью, чтобы одолеть противника явно превосходящего по силе. Спина одеревенела. Мэй хотела было перенести вес на бедра, но вдруг поняла, что тело не слушается. Буквально. Намерение осталось только в её голове так и не добравшись до мышц. Она хотела дёрнуться вперёд — и это оставалось мучительным желанием, тогда как спина оставалась прямой, а руки неподвижно лежали на коленях. Даже повернуть голову она не могла. Ощущение холода усилилось. Мэй опустила глаза — на коже той руки, что держал Казекаге, не было ничего. Ни покраснений, ни сыпи, но Мэй готова была поклясться, что ту медленно сковывает ядом. Чертов Казекаге. Она хотела что-то сказать, но и голос отказался слушаться. Бой Саске и Гаары начался. *** Футон я уже давно не убирала. Зачем, если днём тоже сплю. Ночью не выходит. Поэтому на слова о «хламушнике» я ничего не ответила. Пусть хламушник. Тацуя протянул пакет. Внутри оказались конфеты — круглы трюфели в обсыпке из какао. — Спасибо, — я улыбнулась. — Ешь. Такие долго не хранятся. Я кивнула и закинула в рот одну конфетку. — Вкусно, — протянула пакет ему. Он тоже достал одну. Молчание Тацуи было тяжелым. Он избегал смотреть мне в глаза и явно чувствовал себя неловко, словно заранее составленный план оказался никуда не годен. — Ну так же нельзя. Он поднял одеяло, валявшееся в стороне от футона и встряхнул, поднимая пыль. Я сделала шаг к нему, чтобы помочь, но он махнул рукой, мол «я сам, посиди», и пришлось правда сесть снова на тот же стул у окна. — Как у вас дела? Что делал в эти дни? — спросила я, чувствуя себя неловко. Тацуя по-деловому наводил порядок. Сложил одеяло, взбил подушку, свернул футон и отодвинул к стене. Всё с таким сосредоточенным видом, будто это то самое важное дело, ради которого он пришел, и надо быть очень внимательным. Вдруг одеяло пойдет складочками. — Да ничего. Шлялся. Заходил к Рё. — И.. как он? — Я ничего ему не говорил. Капитан сказал, что вы с ним остаетесь, что это для его здоровья. — Понятно, — я осторожно выдохнула. Тацуя поднял с пола книгу. — Ты на этом остановилась? Я кивнула. Он оторвал кусочек бумажного пакета, вложил между страниц и поставил книгу на полку да так и остался стоять. — Я это… — начал Тацуя, проводя пальцем по корешку книги. — Извини, что тогда так сказал. Мне стало ещё больше не по себе. Я подложила руки под бёдра и посмотрела вниз. — Ничего. Это ты меня прости. Знаешь, я… Хотелось сказать что-то искреннее, честное, потому что Тацуя этого заслуживал как никто, но в голову ничего не приходило. Пусто. Словно я уже давно скребу по самому донышку своей души, скорее зная, как надо, чем действительно желая что-то сказать или сделать. — Упрямая ослица? — Тацуя обернулся. На лице ухмылка, но слабая, словно резкого и прямолинейного Тацую что-то держало изнутри. Я хмыкнула и сложила губы в улыбку — по крайней мере мне показалось, что я это сделала. — Так что? Ты рассказала? Парень-то твой не пришёл. — Нет. Это ничего не изменит. Да и не знаю я деталей. Так, услышала мельком. Может даже не так поняла. Ну и раз мой парень не пришёл, значит, не так уж это было важно. — Да? Поэтому он тогда вернулся, чтобы тебя убить? Потому что ты подслушала что-то неверно? — Я его предала. Для некоторых этого достаточно. — Да-да, так обычно и поступают хладнокровные шиноби. Я закатила глаза. Тацуя перекатил тумбочку почти вплотную к моему стулу и сел сверху. — Так что такого ты узнала? — Ну… — протянула я, — Мне показалось, что готовится что-то масштабное. Нападение, не нападение я не знаю. Просто как будто большая заварушка. Тацуя яростно втянул носом воздух, но ничего не сказал. — Я знаю, что ты думаешь. Но, правда, если бы это было так важно Каб… тот парень нашёл бы меня. Поверь, уж он точно бы смог меня найти, куда бы ни спрятали. И убил бы. А вот же, я тут, сижу, всё в порядке. Да, это не объясняет, почему он тогда бросился за мной, но всё же. — А что, если он знал, что ты не расскажешь? — С чего бы? — Не знаю, — он пожал плечами. — Потому что ты влюбилась. — ЧТО?! — я уставилась на Тацую во все глаза. — Ты сбрендил? — Да я уже ничему не удивлюсь. Сначала ты бегаешь по его поручениям, кромсаешь людей направо и налево, взрываешь здания, проникаешь в лаборатории. Потом шантажируешь, бегаешь от него, и вдруг — опа! Я ничего такого не знаю. — А в перерывах обжимаюсь с ним в секретных убежищах. — Кто тебя знает! — Тацуя! — я обхватываю тумбочку за углы и раздраженно тормошу в стороны, не сильно, разумеется, в этом преуспевая. — Это бред! — Эй! — он перехватывает мои руки. — Чё хулиганишь. — Потому что ты сошел с ума. Такое говорить. Влюбилась! В этого… в этого… боже, да как тебе это в голову могло прийти, — щипаю его за щеки. — Я делала, что он скажет ради Рё. И всё. Если бы у меня был другой способ ему помочь, я бы не стала всего этого делать. Тацуя мотает головой, не выпуская моих рук. Я отпускаю его щеки, просто кладу ладони и сжимаю лицо. — Ясно? — угрожающе нависаю над ним. — Да ясно-ясно, — бормочет он. Тацуя держит мои запястья. Большим пальцем проводит туда-сюда, касаясь ладони, и до меня доходит, как мы близко. Хочется отодвинуться, но я не шевелюсь. — Про нападение молчишь тоже из-за него? Мы смотрим друг другу в глаза, и я понимаю: он прочитал то, что я не успела скрыть. И не злится. Берет мою ладонь и накрывает своё лицо. Его глаза под моими пальцами, дыхание на коже. Так и сидит. Потом касается губами, не случайно, и я представляю, как отдергиваю руку, потому что для меня это слишком. Мне просто нечего предложить взамен. Но я сижу напротив него, как будто меня стало двое, и та другая часть желает только быть здесь. Сейчас. С мальчиком, который всё понял. Тацуя тянет меня, я встаю и оказываюсь ещё ближе, и тогда, как будто внутри что-то переключается, я обхватываю его голову руками, прижимаюсь и прячу лицо в его волосах. Он крепко обнимает меня за талию. Я вдыхаю запах его волос, вожу по спине пальцами, чувствую его дыхание у живота. — Прости… — шепчу я. Тацуя поднимает лицо. На секунду мне кажется, что он скажет что-то. Его рот приоткрывается, взгляд становится чуть растерянным. Но нет. Мои руки на его плечах. Его — на мне. Мы близко. Я знаю, что значит, когда человек смотрит на тебя вот так. Вдруг — хлопок. Где-то за окном. Мы вздрагиваем. Тацуя сразу на ноги. — Что это? — он часто дышит. — Не знаю. На улице никого. Площадка пуста. Присматриваюсь: вдалеке над крышами начал подниматься столб дыма. — Тацуя, — поворачиваюсь к нему, чувствуя, как стягивает всё в животе от ледяного предчувствия. — Сегодня экзамены? — Да, — кивает, мгновение озадаченно смотрит, а потом понимает. — Чёрт…это оно? — Не знаю, — бормочу я, подбегая к двери, хватаюсь за ручку и замираю. Там шаги. Кто-то вошел. — Что вы здесь забыли? — голос моего охранника. В ответ— тишина, а за ней звуки ударов и грохот падающего на пол тела. Потом второго. Я отшатываюсь от двери. — Кто это? Это твой дружок? Пришёл добить? — спросил Тацуя, доставая кунаи. — Не знаю, — повторила я, становясь слева от него и поднимая руки, чтобы сложить печати. Дверь распахивается, и в комнату входят три человека в масках АНБУ.