Девять дней начала света

Электричество дали в шесть утра и всего на два часа, почему-то решив, что это наиболее безопасный промежуток времени между двумя приливными волнами солнечного ветра. Только электричество, не отопление и не водоснабжение. И очень хотелось верить, что причиной тому была бессмысленность делать это на столь короткий срок, а не выход из строя всех обслуживающих систем. Меня разбудил отец. А его разбудил свет садовых фонарей, вдруг вспыхнувший снаружи палатки. Мы отправились к дому, снова кажущемуся жилым в сияньи люстр и гудении оживших электроприборов. Я хотела подняться наверх, в обсерваторию, к своему компьютеру, но вспомнила что там, под открытым куполом, теперь холодно, как на улице, и решила воспользоваться ноутбуком отца. Но интернета не было. Я так и сидела перед светящимся, но неживым экраном, когда из кухни долетел дразнящий аромат, а сразу за ним — довольный папин возглас: — Кофе из кофемашины! Сегодня никаких турок! Юлька, зови Муртазу и Юсика! И я уже направила колёса кресла через гостиную к входной двери, когда до меня в полной мере дошло услышанное. Папа назвал Юсика Юсиком! Не «твоим дружком», не чернявым, и даже не Юзефом, а Юсиком! Воистину, правила изменились! И продолжают меняться. Например, у меня даже автоматически не возникло побуждения воспользоваться телефоном, чтобы пригласить к столу своего друга и его дядю, словно все годами выработанные и закреплённые рефлексы вдруг в одночасье стали недействительны. Вместо этого я выкатила кресло на веранду и зычно крикнула в серые предрассветные сумерки: — Юсик! Муртаза! А они сразу возникли передо мной, будто ждали этого, будто тоже всю жизнь реагировали не на телефонные звонки, а на такие вот вопли из пространства. — Кофе из кофемашины! — торжественно объявила я им, и мы вместе отправились в столовую, где отец уже подавал на стол завтрак. Горячий завтрак, разогретый в микроволновке, а не приготовленный на газу походной плиты. Это ли не роскошь? — Ночь прошла спокойно, — отрапортовал Муртазавр, одним глотком прикончив свою чашку эспрессо, — Никто даже близко не шарился. — Кое-кто всё-таки шарился, — аккуратно возразил Юсик и посмотрел на своего дядюшку, как мне показалось, с упрёком. Тот неласково зыркнул в ответ, но признался: — Ну болталась у забора баба какая-то, и что? Я о том, что опасности не было. — Она не просто болталась, — тихонько сказал Юсик, глядя в стол, — Она просила помощи. — Что ещё за баба? — спросил отец, впрочем, без особого интереса. А мне вдруг расхотелось надкусывать один из горячих бутербродов, заботливо приготовленных вчера Татьяной. Муртазавр отмахнулся. — Да кто её знает? Просила пустить, чтобы дождаться утра, говорила что заблудилась. Наверно, одна из беженцев из Москвы. Вот уж никогда не думала, что услышу это словосочетание. Беженцы из Москвы! Как такое стало возможно, и почему так быстро? Ведь всего два дня прошло с первой вспышки, всего каких-то два, чтоб их, дня! Выслушав ответ, отец лишь равнодушно кивнул, и это покоробило меня. — Но почему вы её не запустили? Папа! Муртаза промолчал, склонив голову над тарелкой, вместо него ответил Юсик: — Она всё равно никуда не ушла и остаток ночи провела у нашего забора, я видел. Нормально всё с ней. Может, и сейчас там. Я представила себе, каково это: жаться к чужому жилью, не получив оттуда помощи, дрожать от страха и холода, ждать рассвета, чтобы хоть примерно понять, где ты… — Папа! — Юля, чего ты от меня хочешь? — отец устало поднял глаза от стола, но я знала, что ему известен ответ. — Мы должны помочь этой женщине, если она ещё здесь! — Каким образом? — Ну… пустить, дать согреться, накормить. Расспросить в конце концов, вдруг ещё кому-то нужна помощь? — Мы никого не будем ни пускать, ни кормить, Юля. Никому не станем помогать. Вокруг слишком много тех, кому нужна помощь. А скоро станет ещё больше. Всем не поможешь. — Не надо всем! Но можно же… — Нельзя! — отрезал отец тем самым голосом, возражать которому было бессмысленно, — Сейчас думать нужно только о себе и помогать только себе! Ты думаешь, я выставил вокруг дома охрану от грабителей и мародёров? Нет, это защита от тех, кто придёт сюда за помощью! Потому что получив её, они приведут других нуждающихся! А не получив, захотят взять силой! И поэтому я скорее прикажу стрелять в любого, кто подойдёт слишком близко, чем открою двери этого дома для чужаков! Муртазавр несколько раз энергично кивнул, подтверждая слова отца, а Юсик бросил на меня виноватый взгляд, словно извиняясь за то, что признаёт их жестокую правоту. Я же просто поняла что спорить и просить бесполезно. В молчании мы снова принялись за еду и я уже хотела попросить отца сварить ещё кофе, пока это возможно, когда из его кабинета, где остался включенным ноутбук, понеслись звуки приходящих уведомлений. — Интернет! — взвизгнула я и схватилась за край стола, готовая оттолкнуться от него, но отец рявкнул: — Сидеть! — и поднялся сам. Пошёл из столовой, бросив через плечо, — Кое-кому противопоказано читать новости! Пойдём, Муртаза, посмотрим что произошло в мире за ночь. Мы с Юсиком остались вдвоём и уныло переглянулись. Никто из нас не ждал от новостей ничего хорошего, но оставаться в неведении было невыносимо! Тогда-то я и вспомнила про свой айпад, оставшийся наверху, в холодной обсерватории. Он всё это время был выключен, а значит электромагнитные возмущения, щедро доставляемые в атмосферу порывами солнечного ветра, не могли причинить ему вреда! Через пять минут кофе было забыто, недоеденные бутерброды остывали на тарелках, а я и Юсик сидели, уткнувшись в экраны своих гаджетов и судорожно скроллили ленты городских пабликов и новостных каналов. Но новости, по сравнению со вчерашним днём, оказались довольно скупыми. Чего, вообще-то, и следовало ожидать, ведь не только мы, но и вся страна провела ночь без выхода в сеть, и у людей просто не было возможности делиться произошедшими за последние часы событиями. Тем не менее, кое-что я всё-таки узнала. Хуже всего дела обстояли в северных регионах. Вслед за Норильском замолчал Якутск, замолчал Мурманск, замолчала Воркута. И не счесть сколько населённых пунктов поменьше. Я вдруг поняла, что они и не могли по примеру городов, лежащих южнее, остановить свои электростанции, потому что тогда остановилась бы и вода в трубах центрального отопления. Остановилась бы и замёрзла, оставив население без тепла до прихода весны. То есть у этих бедолаг изначально не было шансов… Миллионники стояли в пробках, метро больше не работало нигде. Авиасообщение тоже было прекращено почти по всей стране за редкими исключениями. По железной дороге курсировали только тепловозы, но и они могли пройти далеко не везде по вине застрявших на путях электропоездов. В Сибири, на Урале, на Дальнем Востоке десятки тысяч людей холод выгнал из их тёмных неотапливаемых квартир, и теперь они искали тепла в деревнях, в частных секторах, в домах с печным отоплением. И, увы, зачастую хозяева таких домов сами оказывались на улице, потому что за возможность согреться тут и там происходили ожесточённые стычки, в которых участвовали в том числе и те, кто должен был защищать людей и представлять закон. Но закона больше не существовало, и я подумала, что отец оказался прав, выставив вооружённую охрану по периметру нашего дома и отказавшись оказывать помощь кому бы то ни было. Всего лишь вторая ночь без электричества повергла страну в хаос, и если в Москве власть ещё оставалась на связи с народом, а полицейские и военные боролись за сохранение порядка, то в регионах государственность пала. И больше не было смысла обращать внимание на какие-то локальные новости, вроде вертолёта, рухнувшего на жилой дом, или шахтёров, оставшихся под землёй без возможности оттуда выбраться, потому что теперь беда была везде. А вчерашние законопослушные граждане и добрые соседи сегодня сбивались в банды, чтобы выжить ценой жизни других… Юсик тревожно поглядывал на меня и несколько раз порывался что-то сказать, но я отмахивались, хоть и понимала, что друга пугает моя возможная реакция на творящийся ужас. Вот только зря он волновался — я была спокойна и не обнаруживала в себе ни малейшего намёка на приближение новой панической атаки. Сердце билось ровно, стены столовой не сжимались, а воздух свободно проходил в лёгкие через расслабленную гортань. Похоже, что мне удалось принять новые правила. Я даже раньше Юсика отложила в сторону айпад, решив, что на сегодня с меня достаточно. Мы помолчали, не глядя друг на друга и меньше всего желая говорить о том, о чём только что узнали. Но тишина была тягостной и Юсик первым нарушил её: — Северное сияние фигачило почти до утра, — сообщил он, — Я смотрел, смотрел… До сих пор шея болит. — Оно теперь, наверно, каждую ночь будет. Пока не утихнут вспышки. Если утихнут… — Когда-нибудь да утихнут. Мы оба посмотрели в широкую арку дверного проёма, ведущего в гостиную. Там, за панорамными окнами, занималось утро, конусы палаток и кроны садовых деревьев были уже были отчётливо видны в его сером свете. Слишком сером. — Тучи что ли? — растерянно спросила я, и Юсик метнулся из-за стола. А возвратился сам мрачнее тучи. — Копец, всё небо в тучах, как перед дождём! И когда только наползти успели? Фиг нам теперь, а не северное сияние! Для дождя было рановато. В первой половине апреля скорее можно было ожидать снега, но какая, к чёрту, разница, если единственный плюс последних дней — возможность наблюдать невероятное небо, будь то яркий, словно кем-то до скрипа отмытый Млечный путь, или северное сияние, — накрылась медным тазом?! Я застонала, сложила ладони в молитвенном жесте и, обратив глаза к потолку, умоляюще прошептала: — Ни дождика, ни снега! — Ни пасмурного ветра! — буркнул Юсик и заглянул в свою опустевшую чашку, — Юль, а может кофе про запас сварить? А потом в термос его, а? Это была мысль! И мы сварили кофе, и разлили по двум термосам. А когда начали искать третий, в столовую вернулись отец и Муртазавр. Хмурые, как начинающийся день. Они увидели лежащие на столе гаджеты, и наверняка поняли, что мы тоже выходили в интернет, но ничего об этом не сказали. Только отец заметил, метнув взгляд на настенные часы: — До выключения электричества час остался, между прочим. Поторопитесь с делами. И я, и Юсик сразу принялись озираться в поисках дел, не обнаружили их, и потеряно уставились друг на друга. Как-то так получилось, что почти все возможные дела упирались в отсутствие даже не электричества, а воды. Душ не принять. Накопившуюся грязную посуду не помыть. Одежду не постирать. А в том, чтобы наготовить впрок еды не было необходимости — это сделала вчера Татьяна. Успеть бы ещё съесть до того, как всё испортится! В итоге мы удовлетворились тем, что поставили заряжаться всё, что заряжалось, начиная с беспроводных наушников и заканчивая роботом-пылесосом. А потом просто обречённо ждали, когда люстры под потолком погаснут, уютно бормочущий холодильник мёртво замолчит, а работающие с шести утра обогреватели перестанут выдыхать тепло. И когда это наконец случилось (на семь минут раньше срока!) все поднялись со своих мест словно даже с облегчением. Юсик пошёл отсыпаться после ночного дежурства. Муртазавр поскрёб бороду и убрёл куда-то вглубь сада. Отец скрылся у себя в кабинете, плотно затворив за собой дверь. А я сняла с зарядки айпад, больше не подключенный к всемирной сети, и, не дожидаясь когда дом отдаст окружающей среде те крохи тепла, которые успел задержать в себе за время работы обогревателей, отправилась в палатку. В палатке было темно и душно, но стоило приподнять полог, сразу становилось холодно. Наверное, вместе с тучами пришёл северный циклон и температура воздуха резко упала. Пришлось довольствоваться угнетающим полумраком в лучших традициях апокалипсического сценария, но ничего даже отдалённо похожего на вчерашний страх, я так и не почувствовала. Вместо этого мною овладела сонная апатия и безразличие. Я то дремала на раскладушке, свив себе из двух шерстяных одеял что-то наподобие гнезда, то лениво читала когда-то давно сохранённые на айпад книги. Пару раз заглянул отец, но убедившись, что со мной всё в порядке, сразу уходил. Выглядел он неважно, очевидно сказывалось влияние чудовищной силы магнитных бурь, бушующих сейчас в земной атмосфере. Я сочувствовала отцу, но справляться о его здоровье не стала, зная, что услышу в ответ лишь дежурное «нормально». А когда за палаточным брезентом начало темнеть и Юсику уже пора было проснуться, я отправилась на вчерашнее место под сакуру, ждать его там. Как назло в это же время «ребята» Муртазы решили отужинать в шатре походной кухни, и мне пришлось слушать их матюки и ржач. Судя по всему, происходящее в стране и в мире этих бравых молодчиков ничуть не пугало, скорее радовало. Они азартно обсуждали, где и чем можно будет поживиться спустя недельку хаоса, после того как полиция и армия махнут рукой на служебные обязанности и займутся собственным выживанием. И пусть я, конечно, прекрасно обошлась бы без этой информации, но своего места не покинула. В палатке было темно и душно, в доме — пусто и холодно, а сюда в любой момент мог прийти Юсик, который знает, где меня искать. Голоса охранников наконец стихли — я видела, как их затянутые в серый камуфляж фигуры удаляются по садовым дорожкам в разных направлениях, чтобы занять отведённые им для дежурства места по периметру нашего участка. Но не успела вздохнуть с облегчением, как услышала сзади осторожные шаги по траве. Сразу стало понятно, что это не Юсик. Он ходил мягко, как кот, и его поступь не была тяжёлой. А главное, ему совершенно незачем было подкрадываться ко мне со спины. Резко оборачиваясь, я одновременно кинула ладонь на пульт управления креслом, будто моё тело, раньше меня почувствовав опасность, готовилось убегать. Но опасности не было. Явной, по крайней мере. Позади меня среди деревьев стоял Георгий. Гоша. Гошан. Его пронзительно-голубые глаза блестели в пасмурной полутьме сада, как осколки льда. Я жадно втянула холодный воздух через горло, которое вдруг сжалось, препятствуя этому. Хотела спросить у Гошана, что ему здесь нужно, но не смогла разомкнуть стиснутых челюстей. И мысленно взмолилась о том, чтобы это была не паническая атака. Только не сейчас! Только не перед этим человеком! А Георгий широко улыбнулся — к блеску глаз добавился блеск зубов. — Привет, Юлёк! — весело сказал он, — Ты чего тут одна? Не холодно? Я сумела расслабить мышцы лица, но продолжала молчать. На этот раз от изумления. Никогда ни один сотрудник отцовского ЧОПа не заговаривал со мной! Они даже здоровались молча, учтивым кивком головы. Не знаю, было ли это негласным уважением к моему увечью или так им наказал Муртазавр, но теперь я оказалась совершенно не готова к общению, да ещё в таком панибратском тоне. Георгий же, не дождавшись ответа, совершенно не смутился, а так же оживлённо сообщил: — Весь день к забору всякие убогие лезут, прикинь! Задолбались уже их отгонять. И чего людям дома не сиделось, куда попёрлись? — Зачем лезут? — наконец разлепила я губы. Прозвучало это очень тихо, но Георгий расслышал. — Ну как же! Погреться хотят, поесть, попить! Страшно им! Дорогу надо подсказать! И ключ от квартиры, где деньги лежат! — и он заржал так, словно выдал невесть какую удачную шутку. Мне это шуткой, однако, совсем не показалось. Мысль о том, что за пределами нашего участка сейчас мечутся те, кто был вынужден покинуть свои холодные квартиры, бежать от грабителей и беспорядков, те, кто не может найти ни тепла, ни еды, ни защиты, те, у кого, возможно, на руках маленькие дети или пожилые родственники, — эта мысль угнетала и вызывала чувство вины. Но Георгий расценил моё молчание иначе. — Да ты не бойся! Пусть они хоть нахрапом лезут, а нас тут восемнадцать вооружённых мужиков — отобъёмся! Разучатся лезть! Конечно он пытался меня подбодрить, но мне слова про восемнадцать вооружённых мужиков совсем не понравились. Они вызывали неясную тревогу и точно не успокаивали. Я вдруг подумала, что осталась единственной женщиной в доме после того, как его покинула Татьяна. — Ладно, пойду дальше стоять на страже твоего покоя! — Георгий подмигнул, — А ты не мёрзла бы тут. Заболеешь ещё, скорая-то теперь не приедет. Он прошёл мимо, на ходу протянул руку, и я сжалась клубком напряжённых мышц, но охранник не посмел ко мне прикоснуться, лишь похлопал ладонью по спинке кресла. Но поскольку своё кресло я давно привыкла ощущать почти частью себя, похлопывание это отозвалось во всём теле, и меня нервно тряхнуло. Георгий это заметил. Обернулся через плечо, одобрительно кивнул: — Шугаешься? Ну это нормально. Девушка и должна быть недотрогой. Плечистая фигура скрылась за стволами садовых деревьев, а я так и сидела с открытым ртом и не могла поверить в то, что только что произошло. Муртаза, Татьяна, и другие люди, работающие на нас с отцом, никогда не нарушали дистанцию, проложенную между ними и нами перепадом социальных высот. Исключением стал Юсик, но даже он никогда не позволял себе разговаривать со мной свысока, хотя это объяснялось его уважением ко мне не как к хозяйской дочке, а как к другу. Сейчас же, прямо на моих изумлённых глазах привычные границы были попраны и стёрты! Первым моим побуждением, едва я отошла от шока, было отправиться к отцу и рассказать ему о случившемся, но… а что случилось-то? Со мной осмелились заговорить? А разве это запрещено? Мне не понравился тон разговора? Но ведь в мой адрес не прозвучало ни грубости, ни сальности. Напротив, Георгий, пусть и по-своему, но пытался меня поддержать. Может, он просто не умеет общаться иначе? Дотронулся до моего кресла? Ну не до меня же, в конце концов! Да и кресло от этого ничуть не пострадало. И выходило, что со своими жалобами я буду выглядеть глупо и истерично. Тем более сейчас, когда у нас есть проблемы, мягко говоря, посерьёзнее. Ведь как передать словами то, что я сама почувствовала лишь на уровне глубинных инстинктов? Как рассказать о неясном ощущении зреющей, но пока не обозначившей себя угрозы? Как поделиться тем, каково это, когда твоя рука сама по себе ложится на пульт управления инвалидным креслом, а тело сотрясает нервный озноб от одного лишь безобидного, на первый взгляд, жеста? И неизвестно, к чему бы в итоге привели мои колебания, но тут снова послышались шаги по сухой прошлогодней траве, и появился Юсик. Выглядел он сонным и помятым, должно быть только что поднялся с постели, но, как я и ожидала, знал, где меня найти. — Привет! — сказала я ему, громче, чем хотелось бы. И, наверно, мой голос прозвучал как-то неправильно, потому что друг вгляделся в моё лицо, и сразу спросил: — Что случилось? Я рассказала ему про Георгия. Про этот игриво-снисходительный тон, которого в отношении меня ещё никто себе не позволял. Про фразу о восемнадцати вооружённых мужиках. Про руку, похлопавшую по спинке моего кресла. Про странные и неприятные слова о том, что девушка должна быть недотрогой. Юсик слушал и его губы сжимались тонкой категоричной чертой. — Знаю, звучит как ерунда какая-то, — наконец беспомощно заключила я, — Но мне почему-то стало не по себе. Как будто так быть не должно… Как будто это о чём-то говорит. Получилось ещё глупее, чем я ожидала, но Юсик отнёсся к услышанному вполне серьёзно. — Я расскажу дяде. Этот Гошан мне никогда не нравился. Он смотрит на тебя, знаешь? Я кивнула и поёжилась. Почему-то опять стало стыдно, будто была доля моей вины в тех взглядах, которые Георгий бросал на меня тогда, когда думал, что я этого не замечаю. — Знаю. — Нехорошо смотрит. Будто прицеливается. — Но ведь смотреть не запрещено. А то, что сегодня… мне это не понравилось. — Мне тоже, — признался Юсик, — И не только потому, что Гошан к тебе сунулся. Здесь что-то ещё… Он наморщил лоб, но больше ничего не сказал. И мы сидели в сгущающихся тенях сада, неизвестно чего ожидая. Небо по-прежнему было затянуто низкими тучами, и ни звёзд, ни северного сияния нам сегодня не обещало. А потом раздались выстрелы. В былые времена, ещё на своих ногах, я не раз ездила с отцом в тир. И даже стреляла из того оружия, которое могли удержать мои детские руки. Отец же палил из всего подряд, так что я знала как звучат пистолеты, дробовики, и снайперские винтовки. Узнала звук и сейчас. Где-то неподалёку, возможно, на одном из участков соседей, с которыми мы почти не общались, живя обособленно, каждый на своей огороженной высокими заборами территории, очередями стреляли из автоматов. Отрывистый дробный стук вбивался в вечернюю тишину, как гвозди в крышку гроба нашей прежней безопасной жизни. Юсик развернулся в сторону стрельбы, но я схватила его за руку. — Не уходи! — Юля, я только узнаю что там! — быстро сказал он, мягко высвободился из моей хватки, и метнулся в уже почти ночную темноту. А на крыльце дома показался отец. Он был одет в парку с капюшоном, из-под которого снова светил налобный фонарь. Узкий луч света пометался по стволам деревьев, нашарил среди них меня и начал приближаться. — Папа, ты слышал?! — Слышал, не кричи. Иди в дом. — Это мародёры, да? Они напали на соседей? — Мародёры не нападают, они лишь тащат то, что осталось без присмотра. — Ну грабители! — Если грабители, то это их и отстреляли. За соседей не переживай, они вооружены не хуже нашего. Раздался топот и учащённое дыхание. Юсик мягко прыгнул на траву рядом со мной и торопливо сообщил: — Всё нормально. Дядя говорит, что это военные стреляют. — Откуда здесь военные? — спросил отец и Юсик вздрогнул, только сейчас его заметив. — Лев Тимофеевич… Дядя сказал, военные сегодня уже не первый раз колоннами по дороге проезжают. Из Москвы… Отец пожевал губу. — Из Москвы, значит… ясно. — Что ясно, папа? — Что закона в Москве больше нет. А стреляли-то в кого? Юсик метнул быстрый взгляд на меня и пожал плечами. — Ясно, — снова сказал отец, будто услышал ответ — Идите в дом. — Пойдём, Юля, — Юсик по-хозяйски взялся за ручки моего кресла. И почему его сегодня все лапают?! — Да подожди! Что тебе ясно, папа?! — В дом иди, я сказал! — рявкнул отец, а сам быстрым шагом направился к воротам. От обиды у меня задрожал подбородок, и, чтобы не разреветься, я стискивала зубы изо всех сил пока Юсик катил меня до крыльца, а потом через тёмный холл в гостиную, где на журнальном столике перед диваном горела одинокая свеча. Здесь было не так холодно, как на улице, зато могильно тихо. Никогда бы не подумала, что от тишины может хотеться зажать уши, как от самого громкого крика. — Юля, хочешь кофе? У нас есть в термосе, помнишь? — Нет, я хочу наверх! — в моём голосе звучали слёзы, хотя глаза оставались сухими, — Хочу в обсерваторию! Юсик с готовностью снова схватился за ручки моего кресла, но по пути к лестнице всё-таки метнулся на кухню и сунул мне в руки термос, который мы утром наполнили свежесваренным кофе из кофемашины. Теперь кофемашина стояла неживая и холодная, а разноцветные огоньки на её панели погасли. В обсерватории под раскрытым куполом хозяйничал ветер. Он уже успел принести снаружи бурые прошлогодние листья и забросить их на мою не заправленную постель, на компьютерный стол, на платформу телескопа. Зато здесь не было такой тишины, как внизу. И темноты не было. Низкие тучи вбирали в себя свет с земли и светились сами… Свет? — Юсик! — ахнула я, приподнимая себя в кресле на вцепившихся в поручни руках, — В Москве дали электричество! Смотри! Но Юсик не обрадовался. Мельком глянул на небо и буркнул, отведя глаза: — Не электричество это… — Как не… — я осеклась и пригляделась внимательнее. Над близкой столицей сияло зарево. Оно сияло там всегда, сколько я себя помнила. Облака отражали свет бесчисленных огней огромного города и возвращали его земле. Но никогда в этом свете не преобладали такие зловещие кроваво-красные оттенки, как сейчас. И не стлалась под ним грязная занавесь чёрного дыма. — Что это? — мой голос сел до хриплого шёпота, — Что это, Юсик? — Это пожары, — друг по-прежнему не смотрел на меня, — Их больше некому тушить. Мы замолчали, обсуждать здесь было нечего. В тишине я открыла термос, вдохнула аромат всё ещё горячего кофе, но теперь даже он не радовал. Я пожалела, что мы поднялись наверх, а не остались в гостиной, ближе к земле, подальше от ставшего вдруг таким страшным неба. — Юль, — сказал Юсик, когда я, сделав несколько глотков, протянула термос ему, — Я понял что не так с Гошаном. Ну то есть с тем, что он тебе сказал. — И что? — Восемнадцать вооружённых мужиков, да? Восемнадцать. Он не посчитал ни моего дядю, ни твоего папу.