Девять дней начала света

Отец разбудил меня, как и обещал, ни свет ни заря, когда за брезентовым пологом палатки было ещё по-ночному темно. Непривычная к таким ранним подъемам, я застонала и перевернулась на другой бок, намереваясь продолжить прерванный сон, но уже в следующую секунду была буквально вытряхнута из одеяла, в которое завернулась как в кокон. — Поднимайся, дочь. Нас ждут великие дела и великие люди. Услышав о великих делах, я как-то сразу, залпом, вспомнила и вчерашние события, и всё то, что нам предстояло сегодня. Это было похоже на хлёсткую пощёчину. Сон как рукой сняло. Нелепо взбрыкнув культями, я попыталась сесть, и обязательно рухнула бы обратно в подушку, но отец проявил чудеса реакции — протянул руку и успел задержать меня в вертикальном положении. Сам он был уже одет, собран, и даже по-армейски безупречно заправил свою раскладушку, словно ещё собирался сюда вернуться. — Умывайся! — рядом со мной упала пачка влажных салфеток, — И если всё пойдёт как задумано, то, может быть, уже сегодня ночью сможешь принять настоящий горячий душ. Я подумала о том, что там, куда мы направляемся, глубоко под землёй, в царстве Великого Червя мне точно будет не до душа, но оставила эту мысль при себе, не желая расстраивать отца, который и без того за меня переживал. Сердито отбросила одеяло и принялась тереть влажной салфеткой заспанное лицо. А тем временем родитель, то ли не замечая моего мрачного настроения, то ли делая вид что не замечает, преувеличенно бодрым голосом говорил: — Сейчас позавтракаем и сразу двинем. У нас на ходу семь машин, так что пойдём колонной, которая распугает всякую мелкую мародёрскую шушеру. — А не мелкую? — буркнула я, снова думая о наших несчастных соседях, — Что если мы встретим… другую колонну? — Надеюсь, что не встретим. Тут ехать-то всего с десяток километров. До первой станции метро. Я нервно скомкала использованную салфетку. — Папа, а ты уверен, что мы сможем пройти по тоннелям аж до МГУ? Знаешь, как там темно! Я хотела добавить, что пусть сама и провела в таком тоннеле всего ничего, но та угольная подземная темнота оказалась была такой плотной, что до сих пор до конца не рассеялась вокруг меня, но не подобрала правильных слов. Да и голос опасно дрогнул, а реветь сейчас было бы ну совсем некстати. Но, кажется, отец и так всё понял. Твёрдо сказал: — В этот раз темноты не будет, дочь. У нас есть мощные фонари, их с запасом хватит на всю дорогу. — А если там люди? В метро же куча народу набилась, чтобы спрятаться от Солнца! — Не думаю, что они до сих пор там. А если и так, то мы достаточно хорошо вооружены, чтобы ни у кого не возникло желания нам препятствовать. Я кусала губы, пытаясь оживить в памяти всё то, что узнала об устройстве метрополитена в пору своего увлечения диггерской тематикой. — Грунтовые воды! Ведь насосы, которые обычно их откачивают, больше не работают! Но отец опроверг и это опасение. — Почва ещё мёрзлая. Да и маловато времени прошло для того, чтобы метро затопило. Нормально будет, Юлька. Мы с Муртазой всё продумали. А для тебя у меня есть сильное успокоительное, примешь перед спуском. Лучше вещи свои перепроверь, вдруг что забыла. Я мрачно кивнула. Рюкзак стоял в изножье кровати, и даже айпад уже был в него упакован вместе со всеми милыми моему сердцу вещичками, которые я посчитала необходимым взять с собой в царство Великого Червя, как будто там они чем-то мне помогут. Впрочем, мысль о неизбежном спуске под землю уже не вызывала во мне вчерашнего ужаса. Не то чтобы я успокоилась, скорее чувствовала себя как смертельно больной человек, уже смирившийся со своей участью, и лишь благодарный судьбе за то, что с ним до конца будут его близкие. В конце концов, что бы там ни случилось со мной по дороге в подземный город, зато папа и Юсик окажутся в безопасности, в тепле и в сытости, а это по нынешним меркам уже очень много. Снаружи послышались возбуждённые голоса. Наши бравые восемнадцать вооружённых мужиков проснулись и теперь гомонили в походной кухне. Отец тоже услышал это, удовлетворённо кивнул. — Кажется, все в сборе. Одевайся, дочь, пойдём завтракать. Я замерла с комком влажных салфеток в руке. — В смысле, завтракать? С ними?! — Со всеми, — уклончиво ответил родитель, — Плотный общий завтрак перед долгой и трудной дорогой. Попробуем уничтожить двухнедельный запас еды в один присест, а? Отец подмигнул, но я не разделила его игривого настроя. — Папа, я не хочу завтракать с этими… в толпе! Они… Я осеклась, не зная, стоит ли передавать отцу содержание нашего вчерашнего разговора с Юсиком, или нет. Разумеется, он и сам всё прекрасно знает, но, может, ему спокойнее будет думать, будто не знаю я? Может, лучше сделать вид, что мне просто не хочется сидеть за одним столом с… эээ… простолюдинами? Он же вроде всегда был сторонником классовых разделений, такое должно ему понравиться. Брезгливо сморщив нос, я попыталась отыграть эту роль: — Они все чавкают и воняют! Может, лучше ты принесёшь мне завтрак сюда? Но уловка не сработала, отец слишком хорошо меня знал. Вздохнул и терпеливо пояснил: — Дочь, нам всем предстоит трудная и, возможно, опасная дорога, которую мы должны пройти вместе. Сплочённой командой, одним целым. И чем раньше мы этим одним целым станем, тем лучше. А ничто другое не объединяет людей так, как совместный приём пищи, недаром же издревле существуют обычаи жрать как на праздниках, так и на похоронах. Поэтому одевайся. Моральных сил на дальнейшие препинания мне уже не хватило. И пусть я знала, что мне кусок в горло не полезет под прищуренным взглядом Георгия, в присутствии всех этих людей, которые только и ждут от нас проявления слабости, чтобы ударить в спину, но присутствовать на «совместном приёме пищи» всё-таки смогу. Спала я в одежде, так что осталось лишь набросить на плечи куртку, натянуть на уши шапку, да пересесть с раскладушки в кресло на колёсах, чтобы быть готовой хоть к завтраку, хоть к выезду. Отец расстегнул и откинул в сторону полог палатки, впуская в неё студёный воздух раннего апрельского утра, а я привычно положила руку на пульт управления креслом, но за этим не последовало привычной вибрации мотора, отдающейся во всё тело через ортопедическое сиденье. Безуспешно вдавив кнопку включения ещё несколько раз, я растерянно пробормотала: — Не работает… — Разрядилось? Эта мысль и мне пришла в голову, и первое, что я сделала абсолютно автоматически, посмотрела на индикатор заряда батареи, который обычно тускло светился на левом подлокотнике кресла. Обычно светился… но не сегодня. — Заряда должно было хватить ещё на несколько часов, — сообщила я отцу упавшим голосом, уже понимая что на самом деле произошло. И какая же я всё-таки дура, раз совсем забыла о том, что электронная начинка моего транспортного средства точно так же уязвима к колебаниям электромагнитного поля, как и вся остальная техника! Сначала айфон, теперь вот кресло! Ничему меня жизнь не учит… Отец посмотрел на мою поникшую голову и развёл руками. — Вот видишь, всё выходит из строя. Здесь нельзя оставаться. И на этот раз мне уже не захотелось с ним спорить, разве что чуть-чуть поправить. Отец сказал, что всё выходит из строя, но я бы выразилась иначе. Всё умирает. Весь мир вокруг умирает, становится неживым, безмолвным, тёмным и пыльным. Как декорации после завершения спектакля. И нам, актёрам, пора эти декорации покидать. Отец взялся за ручки моего умершего кресла и вместе со мной выкатил его в утреннюю темноту. Рассвет ещё не побелил небо на востоке, было холодно и, к счастью, тихо. Вчерашнего звука, так напугавшего меня, не слышалось. Вообще ничего не слышалось, кроме голосов, доносящихся из шатра походной кухни. Его мутные клеёнчатые окна празднично сияли сквозь окутавшую сад первобытную тьму. Освещение внутри и правда оказалось праздничным, там горело какое-то неимоверное количество свечей, расставленных где только можно, и это было как в фильме о рыцарских походах, турнирах, и пирах. Нам и предстоял пир, потому что единственный в кухне длинный стол ломился от выставленных на него угощений. Правда при ближайшем рассмотрении выяснилось, что состояли они в основном из консервов и снеков, но их обилие всё равно поражало. А ещё сильно пахло пережжённым кофе. Наше с отцом появление было встречено одобрительными возгласами. Я невольно съёжила плечи под множеством взглядов, и сама принялась вглядываться в обращённые ко мне лица, надеясь отыскать среди них Юсика или, на худой конец, Муртазу, но увидела Георгия. Он широко скалился, а когда мы встретились глазами, подмигнул. Пересилив себя, я кивнула ему и даже смогла улыбнуться, как мне хотелось бы верить, непринуждённо. Отец подкатил моё кресло во главу стола, оставленную свободной, надо думать, специально для нас, что позволяло надеяться на то, что мы по-прежнему занимаем главенствующее положение в местной иерархии. — Как настроение, бойцы? — спросил отец неожиданно зычным голосом, перекрывшим весь царящий в походной кухне гомон. Ему ответили бодрыми возгласами, уверяющими, что все готовы к труду и обороне, а едва мы уселись за столом, появились и Муртаза с Юсиком. Мужчины обменялись рукопожатиями, а Юсик едва заметно улыбнулся мне уголками губ. Мне бы хотелось, чтобы он был ближе, но они с дядюшкой сели в противоположном торце стола, в нескольких метрах от нас. — Зацени-ка, дочь, такого ты ещё не пробовала. Тройной эспрессо по-армейски! Секретный рецепт. С этими словами отец поставил передо мной жестяную кружку, доверху наполненную, судя по запаху, кофе. Правда выглядел он очень странно, — слишком чёрный, слишком густой. Сливок к нему не прилагалось. В прошлой жизни я бы ни за что не стала такое пробовать, но теперь, как мы помним, правила изменились, поэтому я осторожно пригубила тягучий, как патока, напиток, и охнула. Похоже, секрет рецепта эспрессо по-армейски заключался в том, чтобы кофе в нём было больше, чем воды! При виде моего ошарашенного лица мужики вокруг заржали, впрочем, вполне добродушно. А отец, тоже отхлебнув из своей кружки, сморщился: — Ну, знаете, это уже даже не тройной эспрессо, а какой-то кофейный чефир! — Да меня просто жаба задавила, — со смехом пояснил крупный круглолицый охранник, которого я чаще других видела на воротах, — Решил сварить сразу побольше. Хороший же кофе, а придётся бросить. — Ага, лучше им сердце посадить! — буркнул Муртазавр, но от своей порции кофейного концентрата не отказался. И только Юсик додумался разбавить его кипятком из чайника. Я же ограничилась несколькими сделанными через силу глотками и отодвинула кружку, чтобы приступить непосредственно к завтраку. Аппетита не было от слова совсем, но под строгим взглядом отца пришлось заставить себя умять банку сахарной кукурузы и пару бутербродов с сыром. Сыр был твёрдый, заветрившийся, однако портиться ещё не начал. Остальные ели охотно, даже жадно, видимо, по поводу еды, которую придётся оставить, их тоже давила жаба. Хрустели чипсы и сухарики, шуршали обёртки армейских пайков, со звонким чпоканьем вскрывались консервы. А когда все заморили первого червячка, настало время разговоров. Начало ему положил, как ни странно, обычно немногословный Муртазавр. Впрочем, он всего-навсего спросил остальных о том, как прошла последняя ночь в доме, но охранники разом загомонили, наперебой рассказывая про то, что снова в темноте у забора кто-то шастал, что со стороны дороги слышались выстрелы, а неподалёку лаяла стая собак, которых в ней, судя по звуку, было штук тридцать. Круглолицый охранник с видом знатока предположил, будто животные гораздо быстрее сориентировались в изменившихся обстоятельствах, образовали банды побольше человеческих, и, кажется, уже начали охоту на вчерашнего царя природы. В это верилось с трудом, потому что бродячих собак в Подмосковье всегда хватало, по крайней мере во время наших ночных наблюдений мы с Юсиком каждую ночь слышали их лай, так что по этому поводу я бы не стала волноваться. Куда больше беспокоило другое. Вчерашний жуткий и непонятный звук, напоминающий всеобъемлющий металлический скрежет, и доносящийся откуда-то издалека, не то из-под самого неба, не то из недр Земли. Сейчас мне очень хотелось списать его на собственное разыгравшееся воображение, но такого уровня мастерства самообмана я ещё не достигла. А никто из собравшихся за столом о странном звуке ничего не сказал, хотя не слышать его, всю ночь находясь снаружи, они не могли. И значит, либо звук этот был чем-то очень обыденным и недостойным упоминания, либо же, напротив, пугал даже отмороженных «ребят» Муртазы настолько, что они предпочитали говорить о чём угодно, только не об этом. И за разговорами о чём угодно стол медленно, но верно, пустел, запах пережжёного кофе выветривался из-под шатра походной кухни, а за клеёнчатыми окнами начало сереть. Отец заметил это первым и поднялся со своего места. Сразу упала тишина, со всех лиц сбежали ухмылки. Это выглядело даже пугающе, ведь только что меня окружали расслабленные смеющиеся люди, и вот они уже собраны, напряжены, и неподвижны. Как… да, как волки, учуявшие добычу и ожидающие только сигнала вожака к атаке. Всё-таки здорово у Юсика получается подбирать сравнения! Отец обвёл обращённые к нему лица медленным взглядом, обронил всего одно слово: — Пора. И тут же всё пришло в движение. Я и опомниться не успела, как в палатке остались только мы вчетвером. Я, папа, Муртозавр и Юсик. — Как прошла ночь? — повторил отец вопрос, который ранее задавал всем остальным, но теперь обращался только к Муртазе. И узнать хотел, как выяснилось, другое. — Порядок! — отозвался бородач, — Никто не возбухал, все по струнке ходили. В убежище хотят. Не совсем ещё конченые. — Хорошо, — кивнул отец и положил руку мне на плечо, — Тогда в путь, семья! Вчетвером мы вышли в предутреннюю серость и я сразу увидела, что небо по-прежнему обложено непроницаемым ковром низких серых туч. Было зябко, безветренно, и очень тихо. В этой тишине не гремели выстрелы, не лаяли собаки, не звучали шаги за забором, и не слышалось из-за горизонта жуткого механического дыхания, чем бы оно ни было. Предрассветный час, совсем как раньше, в счастливые спокойные времена, оставался самым тихим часом в сутках, и это успокаивало. Отец толкал моё кресло, а я всё оглядывалась назад, на оставшийся открытым полог шатра походной кухни. За ним мы оставили такой бардак, что было стыдно перед теми, кто неизбежно появится здесь после нас. Утешало лишь то, что помимо беспорядка, они найдут и много чего съедобного, потому что уничтожить двухнедельный запас еды в один присест нам так и не удалось. А вот на дом я оглядываться не стала, это было бы слишком грустно. С домом я попрощалась вчера. Но всё равно чувствовала спиной печальный взгляд его тёмных окон всё то время, которое понадобилось отцу, чтобы преодолеть расстояние от нашего ставшего ненужным лагеря до закрытых ещё ворот. Перед ними выстроились в два ряда семь автомобилей. Все — массивные чёрные внедорожники с тонированными стёклами, как в каком-нибудь сериале про бандитов. Я узнала наши Тойоты и Крузер Муртазы, а ещё четыре автомобиля с незнакомыми номерами увидела впервые, но они были точно не дешевле наших. И если действительно принадлежали кому-то из охранников, то мне бы не хотелось знать какими такими трудами они на них заработали. Муртаза и Юсик сели в одну из Тойот, стоящих во главе готовой к выезду колонны. Муртаза за руль, Юсик рядом с ним. Нам же с отцом полагались места на задних сидениях, как и было всегда, когда мы вместе выезжали куда-нибудь. Я запоздало вспомнила об оставленных в палатке вещах, но они уже оказались кем-то погружены в багажник. Отец помог мне пересесть с кресла в автомобиль, хлопнул дверцей. Кресло осталось одиноко стоять на асфальте под серым безнадёжным небом, и мне вдруг стало до слёз его жаль. Пришлось опустить голову, чтобы никто не заметил моих намокших ресниц, и я не видела, как остальные рассаживались по машинам. Лишь по звукам догадывалась, что вот кто-то вручную откатывает тяжёлые створки ворот, открывая нам дорогу в серую предрассветную хмарь, вот один за другим заводятся мощные моторы готовых к выезду автомобилей, вот Муртаза, кладя смуглые руки на руль, бормочет себе в бороду едва слышное: — Бисмиллях… А отец эхом отзывается ему: — С богом! Я могла бы сказать им, что не надо привлекать к нам внимание Бога. Что Бог сейчас как раз готовится подняться над горизонтом, но его ослепительная любовь, обрушиваясь на планету обжигающими порывами солнечного ветра, несёт с собой лишь убийственную тишину. Что моторы наших автомобилей тоже замолчат навсегда, если вдруг на них обратится божий взгляд… Могла бы, но не сказала. Не потому что испугалась быть не понятой, но ведь Сияющий Бог мои слова мог услышать тоже. И я молчала, и ни разу не оглянулась, лишь вдавливала пальцы в кожаную обивку сидения, пока мы выезжали за ворота, пока разворачивались, пока, медленно набирая скорость, двигались мимо знакомого до каждого кирпичика забора, за которым тянулись к серому небу кроны садовых деревьев. Ветра по-прежнему не было, но мне казалось, будто их ветви раскачиваются, кланяются нам вслед. Прощаются или зовут обратно? Отец почувствовал моё состояние, протянул руку, и осторожно заправил мне за ухо упавшую на лицо кудряшку. — Мы вернёмся, Юлька. Однажды мы обязательно вернёмся. Это наш дом. Я заставила себя кивнуть, а потом не выдержала и всё-таки оглянулась, но увидела только горящие фары следующих за нами автомобилей. Зачем они горят? Уже достаточно светло для того, чтобы обойтись без этого, ведь единственный источник света в округе обязательно привлечёт чьё-нибудь внимание, которое, скорее всего, окажется нежелательным. Хотя, может, расчёт на то, что один вид нашего бандитского кортежа кого угодно остановит от необдуманных поступков? Справа, перед выездом на шоссе, за высоким забором, показалась крыша особняка, ещё совсем недавно принадлежавшего нашему соседу, прокурору Дерягину. Не помог ему забор… Я торопливо отвела глаза, чтобы не видеть зияющего провала распахнутых ворот, и стала смотреть на приближающуюся пустоту асфальтового полотна. Странно было видеть его пустым, без мчащихся в обе стороны машин, без сияния фар, без света фонарей… но это же и хорошо, правда? В рамках новых, до неузнаваемости изменившихся правил, очень хорошо что дорога свободна и кроме нас здесь никого нет.