Девять дней начала света

Вопреки ожиданиям, рассказывать оказалось легко, особенно после того как Юсик оказался рядом со мной и мы выпили предложенного нам горячего настоящего молотого кофе, на скорую руку сваренного в железных кружках на газовой горелке. А начала я свою историю не с начала нашего путешествия к подземному городу, и даже не с обнаружения первых признаков солнечной активности, а со своей встречи с Великим Червём, потому что это объясняло и мой интерес к небесным телам, и появление в нашем доме маленькой, но настоящей обсерватории, и даже дружбу с Юсиком. Слушали меня внимательно, я бы даже сказала, затаив дыхание. И эмоции на лицах слушателей отражались самые неподдельные. Интерес, сочувствие, одобрение, удивление, тревога, и наконец — гнев, когда я добралась до того момента, когда Юсик узнал, что места в подземном городе для него и для Муртазы оплачены не были. — Вот же паскудство! — воскликнул лысый здоровяк, и даже в сердцах ударил по столу тяжёлым, как гиря, кулаком, — Ну то, что тех оленей в убежище не пустят, с самого начала ясно было, но своих-то зачем кидать?! Неужто у Кошурина денег на четыре места не хватило?! — Тут, наверно, не в деньгах дело, — ответила я, — Просто подземная Москва тоже не резиновая и для всех там места просто нет. Даже для тех, кто с деньгами. А Юсик тихо добавил: — И нас не кинули. Дядя с самого начала всё знал, я уверен. — Знал, и пошёл? — возмутился очкарик, — И гранатой себя взорвал? Зачем?! Юсик слегка пожал плечами. — Потому что он такой. Это был его долг, а долг для него превыше всего. И если ради долга надо умереть, значит надо. — Ну допустим ему самому жить насрать, но почему даже тебя не пожалел? — Не знаю, — Юсик делался печальнее с каждым словом и мне было больно это видеть, — Может, он думал, что мы выкарабкаемся и вдвоём, что скоро вся эта дичь закончится. А может, наоборот, что никогда не закончится, и тогда лучше уж так, сразу… — Ладно, джигит, с тобой ясно, — сказал Пекарь и повернулся ко мне, — Ну а ты почему не в бункере, алмазная девочка? Тебя-то пустили бы и без папы, разве нет? Или ты дружка своего бросать не захотела? Типа умрём вместе? В его тоне проскользнули насмешливые нотки и я ощетинились. — Юзеф мне не дружок, а друг! И да, бросать его я не захотела! Только помирать мы не собираемся. А собираемся вернуться домой, в нашу обсерваторию, чтобы вести наблюдения за Солнцем, чтобы понять что с ним происходит! — Ну а толку? — спросил русобородый. Он явно не блистал умом, — Даже если вы что-то там поймёте, ни хрена ж не изменится. И всё равно мы все сдохнем. — Для нас, может, и не изменится, — пояснила я, стараясь вложить в голос побольше презрения, — Но мы сохраним записи своих наблюдений, и когда их найдут, то благодаря нам люди будут знать, чего ждать и что делать, если такое повторится! Повисла тишина. Наши слушатели переглядывались и хмурились с выражениями крайней озадаченности на лицах. Наконец, парень в интеллигентных очках уточнил; — То есть, вы решили пожертвовать собой ради того, чтобы в гипотетическом будущем людям пригодились ваши наблюдения? — Ну почему сразу пожертвовать? — шевельнулся рядом со мной Юсик, — Может, всё ещё хорошо будет. — Для вас точно не будет! — отрезал Пекарь, — Вы же собираетесь наблюдать за Солнцем, а значит должны будете делать это днём под открытым небом, так? — Ну, так, — ответила я вместо Юсика, — И что? Пекарь насмешливо прищёлкнул языком. — Знатоки Солнца, говоришь? И по улице посреди бела дня пёрлись? А не удивило то, что людей вокруг совсем нет? — Как же нет? — осторожно возразил Юсик, — Вы вот есть. И ещё в торговом центре один за нами гнался. — И чего не догнал? — Так мы на улицу выбежали… Последние слова друг произнёс угасающим голосом и посмотрел на меня потемневшими глазами. Но я ещё не поняла того, о чём он уже начал догадываться. — А почему он за вами по улице не погнался? — с вкрадчивой настойчивостью задал новый вопрос Пекарь, — Ведь не убежали бы вы от него со своей тележкой. — Не знаю. Может… — начал было Юсик, но я перебила его, озарённая внезапным воспоминанием: — Он кричал нам! Кричал: «Стойте, дураки, туда нельзя!» Пекарь кивнул и наставительно поднял перед собой указательный палец: — Вот! Получается, он и не гнался за вами, а предупредить хотел. Потому что знал, что теперь днём гулять не надо. Только ночью, только после того, как Солнце уйдёт за горизонт. — Почему? — прошептала я, хотя в ответе уже не нуждалась, просто не хотела в него верить. — Жога, покажись! — громко позвал вдруг Пекарь и тогда из-за стола поднялся худой парень, который до сих пор молчал и не снимал кепки, чей козырёк бросал обширную тень на его лицо. Теперь же кепку он сдёрнул и медленно повернул голову влево-вправо, чтобы нам с Юсиком лучше были видны красные пятна облезающей кожи на его лбу, щеках, носу, под редкими светлыми волосами… — Жога у нас последние пару дней активно гулял по Москве днём, — прокомментировал это зрелище Пекарь, — Винить его за это нельзя, потому что занимался он тем, что искал и собирал вместе всех нас. Но, к сожалению, слишком много времени провёл под открытым небом, понадеялся на тучи. Понимаете, что с ним случилось? — Но этого не может быть, — слабо возразила я, — Чтобы такое сделало Солнце, вспышки должны быть очень мощными и происходить буквально одна за другой, а так не бывает… — Как видишь, бывает, — возразил Пекарь, — И все это уже поняли, потому днём на улице никого и нет, кроме редких дурней, вроде вас. Эх, астрономы! Он невесело засмеялся, а я попыталась защититься: — Так именно потому, что мы астрономы, я и говорю, что такое невозможно! Солнечные вспышки класса X — это же чудовищный расход энергии! Даже для Солнца чудовищный! И ему требуется время для восстановления энергии перед следующей вспышкой. Не меньше суток! — А может быть, вспышки не такие уж частые, зато невероятно мощные? — предположил Юсик, — Такие, каких мы даже предположить не могли? И никто не мог? Я замотала головой из стороны в сторону, словно снова была маленькой капризной девочкой, привыкшей получать всё, чего пожелаю. А желала я сейчас только одного — чтобы услышанное оказалось неправдой, потому что солнечный ветер — это не только поток нейтронов, электронов и протонов, но и смертоносная радиация. И если его порывы стали такими сильными, что начали разрушать озоновый слой Земли, этот её естественный щит, единственную защиту от космического излучения, то означать это будет только одно — смерть всего живого на поверхности планеты. И очень скоро. — У меня не только кожа слазит, — вдруг хрипло сказал мне тот, кого Пекарь назвал Жогой, — Я и видеть стал хуже. Свет глаза режет… И тошнит постоянно, блевал уже сто раз. Это же оно, да? Лучевая болезнь? Ты должна знать. Я не должна была знать ничего такого, я не была ни медиком, ни радиобиологом. Но, к сожалению, знала. Знала, потому что увлекалась темой постапокалипсиса и прочла множество книг, действия которых разворачивались на обожжённых пустошах мира ядерной катастрофы, где люди умирали в том числе и от смертельных доз радиации. Знала, и именно поэтому не нашла в себе сил прямо ответить на заданный вопрос. Вместо этого обвела взглядом остальных присутствующих,, мрачных и примолкших. — А вы? У кого-то ещё есть какие-нибудь симптомы? Оказалось, что симптомы есть у всех. Тоже ожоги, правда едва заметные, просто покраснения кожи, как после отдыха на пляже. Вот только на пляже никто не загорал, потому что стояла середина апреля, а небо было обложено плотным слоем свинцовых туч. Кроме того, одних подташнивало, а других беспокоили приступы головокружения. — Вот видишь, алмазная, — грустно подытожил Пекарь, правильно истолковавший выражение крайнего потрясения на моём побелевшем лице, — А вы посреди бела дня по улице пёрли. Мы аж глазам не поверили, когда увидели таких дураков. А Юсик, понизив голос, сказал вроде бы только мне, но услышали все: — Юль, нас с тобой не облучило только потому что мы последние сутки провели под землёй. — Там и надо было оставаться, — буркнул русобородый, возвращая меня мыслями в метро. В удивительно пустое для сложившейся ситуации метро. — Но почему, если все знают, что наверху опасно, почти никого нет в подземке? Последние станции, которые мы прошли, вообще пустые! Кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся, кто-то отвёл глаза, и только Пекарь серьёзно пояснил: — Так сама же рассказала, что ваши зачищают там всё живое. Кто-то сунулся и не вернулся, а остальные теперь боятся. — Они не наши! — возмутился Юсик, и я разделила его эмоции. Пекарь покладисто кивнул и добавил: — Первые дни в метро вообще чёрт-те что творилось. За место под землёй люди бились не на жизнь, а на смерть. А потом всё как-то само собой успокоилось. И теперь одни боятся туда лезть, а другим, вот как нам, это и не нужно. — А что вам нужно? — спросила я, вспомнив о стоящих на улице велосипедах, — Куда вы едете? — На море, — ответил за Пекаря Жога и даже просветлел лицом, — На синее-синее море… — На Чёрное, точнее, — поправил его очкарик, — Хотя оно, конечно, и синее тоже, да. — Зачем? — удивился Юсик, — Ни разу не были на море? На него посмотрели снисходительно. — Были, джигит, были, — ответил Пекарь, — Но одно дело — прилететь туда на самолёте, и совсем другое — вот так, путешествуя день за днём. Романтика дороги, знаешь ли. И вообще, надо же куда-то двигаться. Человеку нужна цель, тем более когда времени мало осталось. А море — не самая плохая цель. Большая, красивая. Да и как известно, на небе только и разговоров что о море. От его слов у меня почему-то перехватило дыхание и я ничего не смогла ответить. Ответил Юсик. Точнее спросил: — А вы кто вообще? — Мы — байкеры! А разве не видно? — Байкеры на велосипедах? Пекарь развёл руками. — Ну уж не взыщи, джигит! С колёсной техникой нынче туго. У вас вот машины на ходу сдохли, а представь, если такое с моциком случится при скорости этак выше ста? Так что велики теперь наше всё. А возвращаясь к вашей истории, от метро вы далеко уйти не успели. Рекомендую вернуться, мы проводим. Тебя, алмазная, в убежище точно пустят. А ты, джигит, можешь отправиться с нами на море, если хочешь. Велосипед мы тебе найдём. Никто не против? Никто не был против. Байкеры теперь смотрели на нас совсем иначе, без насмешки и снисхождения, а с пониманием, с сочувствием. Даже с уважением. Но я вынуждена была отвергнуть предложенный ими вариант: — Нет, нам нужно в обсерваторию! Теперь тем более нужно, потому что с Солнцем творится что-то невозможное, такое, чего раньше никто и предположить не мог! Это всё надо пронаблюдать, записать и сохранить! Надо предупредить людей на будущее! — Почему ты думаешь, что кроме вас это некому сделать? — серьёзно спросил очкарик, — Наверняка где-нибудь учёные до сих пор в деле. И обсерватории продолжают работать. — Может быть, — согласилась я, — А может быть, и нет. А может быть, их данные не сохранятся. А может быть, наши наблюдения дополнят их наблюдения, и всё станет гораздо понятнее! — Но вы умрёте! — жёстко сказал Пекарь, — Одного дня под открытым небом вам хватит, чтобы схватить смертельную дозу радиации и сгореть за неделю! Умрёте, понимаете? Мне казалось, что я понимаю. С недавних пор смерть перестала быть абстрактным понятием. Смерть уже не первый день была совсем рядом, терпеливо поджидала нас то в ночи за пределами дома, то на пустынных городских улицах, то в тёмных тоннелях метро. Она следила за нами слепыми окнами опустевших многоэтажек и выклеванными глазами висящих над асфальтом мертвецов. Я свыклась с её присутствием и уже не боялась, потому что стояло между мною и смертью нечто большее. Бескрайняя бездна космоса, мерцающий свет мириадов звёзд, ослепительный лик Бога в зените. И, заслонённая всем этим, смерть больше не казалась страшной. — Ну, почему сразу умрём? — возразил Юсик, который наверняка чувствовал всё то же самое, что и я, — Озоновый слой же восстанавливается. Скажи, Юля? — Да! — подтвердила я, — Если солнечная активность пойдёт на спад, озоновый слой постепенно восстановится. Может быть, он уже сейчас восстанавливается. Может быть, самые мощные вспышки уже позади. Пекарь спрятал лицо в ладонях и покачал головой, словно признавая своё бессилие, зато заговорил здоровяк с серьгой в ухе: — Так даже если вы от радиации не откинетесь, вас убьёт кто-нибудь. Сами же видели, что творится. Одни в банды посбивались, другие в одиночку беспределят, человек человеку волк теперь. Да и ваш дом, наверно, уже разграбили, а то и обосновался там кто. При мысли о том, что в нашей с Юсиком обсерватории побывали чужие недобрые люди, что они трогали и раскидывали мои вещи, что, может быть, сбили с платформы, а то и сломали телескопы, у меня защемило сердце. — Значит, тем более надо ехать! — я умоляюще посмотрела на Пекаря, который всё ещё закрывал лицо ладонями, — Ты же сам сказал, что у человека должна быть цель, особенно когда времени осталось мало. Так вот у нас есть цель и очень мало времени! Помогите! Лидер байкеров уронил ладони на стол и посмотрел на меня со странной недоверчивой улыбкой. — Знаешь, алмазная, ты и твой джигит возвращаете мне веру в людей! А то я за последние дни всякого насмотрелся и почти решил, что все мы на самом деле те ещё твари, просто притворялись людьми до поры до времени. И тут появляются мальчик и девочка, готовые пожертвовать собой ради того, чтобы у людей в будущем появился шанс не повторить сегодняшних ошибок. Глупость это конечно, но глупость добрая, светлая. Если бы своими глазами не увидел — не поверил бы! Он поднялся из-за стола и обвёл взглядом своих спутников. — Что скажете, братва? Отвезём ребят в их обсерваторию? Вдруг они и впрямь спасительную весточку в будущее отправят? И получится тогда, что вроде и мы не зря жили, а? Неожиданно первым согласился русобородый. Вскинул руку над плечом. — Я — за! Всегда мечтал поглазеть в телескоп! — И я поеду, — спокойно кивнул очкарик, — Чего бы не помочь хорошим людям? Море от нас не убежит. Я невольно посмотрела на Жогу, потому что вот он-то мог и не успеть приехать к морю до того, как лучевая болезнь убьёт его. Жога будто услышал эту мысль, встретил мой взгляд и улыбнулся. — Ваша цель — наша цель. Одна цель хорошо, а две лучше! Остался лысый здоровяк, но и он выразил согласие, небрежно махнув широкой пятернёй. А Пекарь предупредил, снова подбросив в руке мой мешочек с бриллиантами: — Но вот это мы всё-таки заберём. Сделка есть сделка. Да и вдруг правда пригодятся когда-нибудь? Я и не думала возражать, ведь компания байкеров согласилась отвезти нас туда, где я снова увижу звёзды. А звёзды в обмен на звёзды — это честно. — Тогда поехали? — спросил Юсик, и его глаза тоже засияли, как звёзды. Но Пекарь покачал головой. — Не так быстро, джигит. Забыл, что до того как Солнце уйдёт за горизонт, на улицу соваться нельзя? Да и вам с алмазной не помешало бы отдохнуть. Выглядите хреново, если честно. С этим я не решилась спорить, хоть и не видела себя со стороны. Зато видела Юсика, а он и впрямь выглядел неважно. Заметно осунувшийся за последние сутки, с тёмными кругами под глазами, с затаившейся в них печалью, такой глубокой и непреходящей, что от его взгляда у меня всякий раз что-то болью отзывалось в душе. Я повернулась к Пекарню. — Мы со вчерашнего утра ничего не ели. И байкеры накормили нас, причём весьма недурно. На газовой горелке вскипятили воду, залили ею несколько пакетов лапши быстрого приготовления, вывернули туда же банку тушёнки, нарезали ломтями почти не зачерствевший хлеб и почти свежий сыр. А когда после горячей и сытной еды и я, и Юсик совсем осоловели, проводили нас, судя по всему, в бывший кабинет управляющего рестораном, где нашёлся офисный диван. Диван этот не раскладывался, но мы с Юсиком всё равно на нём уместились, тесно прижавшись друг к другу. И уснули мгновенно, будто провалились в чёрную дыру.