Девять дней начала света

Разбудил нас Пекарь. Он был строг и собран, велел выпить кофе, но ужин не предложил. Впрочем, есть пока и не хотелось, мы ещё не переварили обед и вместо голода чувствовали лишь будоражащее волнение перед дорогой. В зале бывшего ресторана было темно, лишь мерцали на столиках несколько свечей да трепетал синий огонёк газовой горелки, над которой исходил ароматным кофейным паром эмалированный ковш. За окнами улица тонула в пасмурных серых сумерках, ночь там ещё не наступила, но и день почти угас. Русобородый, очкарик, и лысый здоровяк с серьгой в ухе сидели всё за тем же круглым столом. Они встретили нас серьёзными взглядами, но ничего не сказали. Молчал и Пекарь. Он дождался, пока мы с Юсиком выпьем по кружке обжигающе горячего и очень крепкого кофе с гущей, и лишь тогда заговорил: — Пока вы спали, ребята, мы тут прикинули маршрут, и если всё пойдёт нормально, к утру будем на месте. А то и раньше. Ехать-то в принципе недалеко, но всё зависит от того, кого мы встретим в пути. И поскольку желательно вообще никого не встречать, гнать будем в режиме нон-стоп с максимальной скоростью. Ты, алмазная, поедешь со мной, а джигит сядет на велик Жоги. Мы с Юсиком одновременно завертели головами и обнаружили Жогу полулежащим в кресле у окна. Он слабо улыбнулся нам и сделал движение рукой, словно хотел поднять её в приветствии, но рука сразу упала обратно на подлокотник кресла. Ситуацию пояснил очкарик: — Хуже стало нашему Жоге. Мы решили оставить его отдыхать, а сами быстренько туда-обратно. — Одного оставите? — вырвалось у меня, хоть я и понимала, что если Жога ослаб настолько, что не может двигаться дальше, для него разницы уже нет. — Придётся оставить одного, — вздохнул Пекарь, — Нам предстоит опасная дорога и чем больше нас будет, тем лучше. В чём сила, брат? А сила — в численности. С этим я могла бы поспорить, помня о наших восемнадцати вооружённых мужиках. Двадцати, если считать отца и Муртазу. И где они все сейчас? — Ты как, джигит, с великами дружишь? — спросил лысый здоровяк, — Угонишься за нами? — Угонюсь, — коротко ответил Юсик с той уверенностью, которой я могла только позавидовать, потому что сама ничего подобного не испытывала. Что и поторопилась озвучить. — Э… Пекарь? Если я поеду с тобой на раме, то нужно меня как-то привязать. Без ног трудно удерживать равновесие, они же… ну как противовес. — Догадываюсь, — серьёзно кивнул байкер, — Да и мне было бы неудобно, так что никаких рам. Не беспокойся, мы всё продумали. Тебе понравится. И словно эти слова были неким тайным сигналом, байкеры дружно поднялись и двинулись к выходу. Проходя мимо Жоги, каждый крепко жал ему руку, а тот улыбался в ответ так грустно и беспомощно, что у меня даже промелькнуло подозрение в том, что на самом деле за ним никто не собирается возвращаться, и сам Жога это знает. Юсик встал, поднял меня на руки. К тому моменту здоровяк, очкарик и русобородый уже покинули ресторан, и только Пекарь стоял у дверей, поджидая нас. Поджидая, как выяснилось при нашем приближении, не просто так. — Возьми своё оружие, джигит! — сказал он и рукоятью вперёд протянул нам ранее отобранный у Юсика пистолет, — И будь готов им воспользоваться. — Спасибо… — ответил друг растерянным от неожиданности голосом, и поскольку его руки были заняты тем, что держали на весу мою скромную персону, пистолет приняла я. И тоже сказала: — Спасибо. Но Пекарь на меня не смотрел, он разговаривал только с Юсиком: — Инструкции в дорогу просты: крути педали и не останавливайся, что бы ты ни увидел и ни услышал. Кто-то может звать на помощь, где-то могут стрелять, или вообще случится что угодно, но мы всё время должны продолжать двигаться! Любая остановка смертельно опасна. Запомнил? — Запомнил, — твёрдо ответил Юсик и пристально посмотрел Пекарю в глаза, — Ты главное Юльку не урони, а за меня не беспокойся. Пекарь неожиданно захохотал, с размаху хлопнул Юсика по плечу и шагнул за дверь. Так мы и покинули приютивший нас ресторан, в котором теперь остался только бедный Жога и мерцающий трепет догорающих свечей. Снаружи оказалось неожиданно тепло. Весна равнодушно вступала в свои права, не замечая того, что мир, в которой она пришла, изменился до неузнаваемости. Ну или просто мне очень хотелось думать, что это весенние муссоны нагрели воздух над Москвой, а не ставшее вдруг враждебным Солнце, от смертоносного излучения которого больше не существует защиты в виде озонового слоя Земли. Но так или иначе, а погода менялась. Появился ветер. Он принёс с собой вечернюю свежесть и разогнал запах гари, уже несколько дней висевший над столицей. Он приподнял капюшон куртки Юсика и растрепал мои кудряшки. Пекарь, вышедший из ресторана на шаг впереди нас, поднял голову и с наслаждением втянул воздух приоткрытым ртом, словно пробуя его на вкус. — Хорошо подуло! Так глядишь, и тучи наконец-то разгонит. — Чего хорошего-то? — буркнул русобородый, за руль вытягивая велосипед на тротуар, где уже оседлали своих железных коней очкарик и лысый, — Тучи от Солнца хоть какой-то защитой были. Пацан, ты вот на этом поедешь! Последние слова предназначались Юсику. Одновременно с ними русобородый ткнул пальцем в сторону, и я увидела единственный оставшийся под окном ресторана велосипед. Тот самый, на который Юсик изначально и положил глаз, будто знал что-то наперёд. Высокий и поджарый, как борзая собака. Мне он показался слишком большим для моего друга, но сам Юсик лишь скользнул по нему взглядом и кивнул. — А у нас с тобой, алмазная, вот такой конь! — гордо воскликнул Пекарь. Я обернулась к нему, увидела «коня», и сразу поняла почему должна ехать именно на нём. Мне и раньше приходилось наблюдать на улицах Москвы такие велосипеды. Я даже припомнила, что они называются фэтбайками, что в дословном переводе означает «толстый велосипед», хотя, конечно, сам велосипед толстым не был и быть не мог, зато таковыми являлись его колёса, больше подошедшие бы мотоциклу. Здоровенные чёрные бублики с глубокими протекторами. При виде их верилось, что велик на таких шинах проедет где угодно не хуже трактора. И уж конечно этот Боливар вывезет двоих! На нём и было два седла. Второе седло, пассажирское, новенькое, блестящее туго натянутым кожзамом, явно появилось недавно. Да не простое седло, а со спинкой! С небольшой спинкой, едва ли выше поясницы тому, кто в него сядет, но достаточной для того, чтобы на неё опереться. Седло, выбранное и подготовленное явно для меня, потому что вряд ли в таком нуждались наши бравые байкеры. — Вы выходили на улицу? — спросила я у Пекаря, который с гордостью держался за руль своего велосипеда-вездехода, — Специально, чтобы найти пассажирское седло? Парень улыбнулся стыдливо, словно его уличили в чём-то плохом, и деланно небрежно пожал плечами. — Так это ж Москва, тут всё можно найти. Веломагазин в том числе. Но меня его равнодушный тон не обманул. — Кто туда ходил? Или ездил? — Ну я и ездил. Это недалеко. Было видно, что зеленоглазому байкеру разговаривать об этом не хочется, и, кажется, я знала почему. Потому что остальные бросали на него осуждающие взгляды. Видимо, пока я и Юсик спали, между нашими новыми знакомыми произошёл спор о том, стоят ли наши идеи того, чтобы ради них выходить на улицу до захода Солнца, тем самым рискуя повторить судьбу Жоги. И Пекарь решил, что стоят. — Спасибо! — искренне сказала я ему, понизив голос, чтобы никто, кроме нас двоих, больше не услышал, — Вот видишь, не все люди только притворялись людьми. Ты не притворялся. — Ой, девушка, не смущайте меня, пожалуйста! — Пекарь попытался прикрыть шуткой настоящее смущение, — И вообще, давайте мы пропоём друг другу дифирамбы после того, как сделаем дело. А сейчас пора в путь. Он оседлал свой велосипед на могучих колёсах, который я про себя уже окрестила Боливаром, и держал его за руль, пока Юсик усаживал меня на пассажирское сидение. Оно оказалось неожиданно удобным, но всё-таки я не чувствовала себя настолько устойчиво, чтобы быть уверенной, что не свалюсь с него на крутом повороте. Однако, как выяснилось, Пекарь позаботился и об этом. — Держи, джигит! — он протянул Юсику широкий ремень, который всё это время висел у него на плече, — Привяжи свою подружку покрепче. А ты, алмазная, не стесняйся, хватайся за меня! Я так и сделала, после того как ремень туго опоясал меня вместе со спинкой седла. На Пекаре была плотная куртка из грубой ткани, похожей на брезент, и за неё оказалось удобно держаться, пальцы не соскальзывали. Убедившись, что я сижу как влитая, Юсик улыбнулся мне глазами, и отошёл туда, где его дожидался велосипед несчастного Жоги. Легко, даже изящно запрыгнул в седло. И этим напомнил мне, что в нашем прежнем безопасном и комфортном мире, у него была своя жизнь, та самая недоступная мне жизнь здорового человека. Жизнь, где он катался на велосипедах с друзьями, занимался спортом, ходил в школу, гулял по вечерним улицам, знакомился с девочками, в общем занимался всем тем, что мне в один момент стало недоступно. Наверно, такая мысль должна была опечалить меня, но этого не произошло. Я по-прежнему чувствовала лишь волнение перед дорогой, но оно было даже приятным, совсем как в детстве, когда отец увозил меня с собой куда-нибудь за моря, к солнечным пляжам или заснеженным горным вершинам. Похоже, что в какой-то момент, прошедший для меня незамеченным, прошлое перестало иметь какое-либо значение. И все мы теперь, и здоровые, и увечные, и бедные, и богатые, стали равны перед гневом нашего Сияющего Бога. Велосипед-вездеход тронулся с места так мягко, что я не сразу это поняла. Просто уже почти погрузившаяся в ночную тьму улица вдруг качнулась и поплыла мне навстречу. Одновременно с этим вокруг раздался шорох шин, и наши спутники тоже тронулись с места. В сумраке ярко вспыхнули фонари, закреплённые на рулях их велосипедов. Нашёлся такой фонарь и у Юсика. В резком электрическом свете я увидела его сведённые к переносице брови, а потом друг притормозил и отстал, видимо, решив держаться сразу за мной, приглядывая и охраняя. Боливар начал набирать скорость, но я успела оглянуться на исчезающий в темноте ресторан с отблеском горящей свечи за оконным стеклом. Подумала о том, что наверняка Жога сейчас смотрит нам вслед, и спросила у Пекаря, чьи уши виднелись из-под банданы прямо передо мной: — А вы Жогу потому и называете Жогой, что он Солнцем обожжённый, да? Парень, не оглядываясь, усмехнулся. — Ну нет, алмазная, мы не настолько циничны! Просто Жогов он, фамилия такая. Мрачное совпадение, да? Я подумала, что скорее не совпадение, а предзнаменование, но чему удивляться, если недавно я уже пришла к мысли о том, что всё предначертано? Озвучивать её, однако не стала, вместо этого снова спросила: — А тебя почему Пекарем зовут? Тоже по фамилии? — Нет, фамилия у меня совсем другая. Просто я блинчики умею печь так, что язык проглотишь! Я не поняла, шутит он или нет. — А зовут тебя как? Ну, по-настоящему? Пекарь выдержал паузу, во время которой сильнее налёг на педали, затем беззаботно отозвался: — Да какое значение теперь имеют паспортные имена? Давай лучше ты останешься Алмазной, а я Пекарем. Кивнув, пусть мой собеседник и не мог этого видеть, я подумала, что «Алмазная» звучит совсем неплохо. Да и Юсик, кажется, ничего не имеет против «джигита». Значит, так тому и быть. Велосипеды набирали скорость, встречный ветер отбрасывал назад и трепал мои спутавшиеся кудряшки, асфальт летел нам под колёса в свете фонарей. Из-за этого яркого света совсем плохо стало видно то, мимо чего мы проносились. Жилые и офисные здания, бесконечная пробка на проезжей части, погасшие светофоры и пешеходные переходы, — всё это теперь тонуло в густой тьме. Скрываться в этой тьме могло всё, что угодно, но страшно почему-то не было. Может быть, потому что все свои запасы страха я уже израсходовала, а возможно, из-за скорости, с которой мы мчались по пустым московским улицам. Скорость дарила иллюзию безопасности и неуязвимости, казалось, что если кто-то вдруг и вздумает напасть из темноты, то не успеет этого сделать, не успеет даже толком разглядеть нас, потому что одна секунда, и мы уже — фррррр — промелькнули мимо! И во власти этой иллюзии я невольно расслабилась, а поскольку единственная из всех не была занята дорогой, принялась разглядывать своих спутников. Сначала оглянулась на Юсика. Он держался сразу за нами, фонарик на руле его велосипеда светил мне в спину. Слева, вровень с нами, крутил педали лысый здоровяк с серьгой в ухе, его сопение было слышно даже за шорохом шин и свистом спиц. Справа, вдоль проезжей части, мчался русобородый, мимо него бесконечной чередой мелькали брошенные в мёртвой пробке автомобили. А возглавлял наш двухколёсный кортеж очкарик. И, кажется, именно он лучше всех знал, куда нужно ехать. А ещё я только сейчас заметила, что байкеры вооружены. Не так, конечно, как были вооружены мы в начале нашего пути, но тоже неплохо. В основном пистолетами, висящими в кобурах на поясе, как у Юсика, лишь у лысого здоровяка за спиной торчало что-то длинноствольное. С минуту я развлекала себя тем, что гадала, где наши спутники раздобыли стволы, но потом подумала, что они могут быть вовсе даже не огнестрельными, а травматическими или даже пневматическими, и стало неинтересно. Хотя, конечно, и такое оружие лучше, чем ничего, ведь наверняка уже совсем скоро люди начнут вооружаться луками, арбалетами, и копьями. Или уже начали? Пекарь вдруг сбросил скорость так резко, что я ткнулась лицом ему в спину и испуганно ойкнула. Но мы не остановились, просто теперь двигались со скоростью пешехода и забирали в сторону, вплотную к стене тянущегося слева здания, объезжая нечто громоздящееся на тротуаре. Впереди очкарик выматерился вполголоса, да так витиевато, что в другой ситуации заслужил бы аплодисментов, но не теперь, потому что все смотрели на то самое громоздящееся, большое, бесформенное и чёрное, перегородившее нам путь. И в тот момент, когда я поняла, наконец, что это такое, в нос ударил дразнящий аромат жареного мяса. Точь в точь так же пах свиной шашлык, который отец с гостями время от времени готовил у нас в саду, на специально оборудованной для этого веранде. Это и был в какой-то степени шашлык, ведь жареное на огне мясо остаётся жареным мясом, даже если оно человеческое, разве нет? И здесь жареного мяса было много! Полностью выгоревший автомобиль стоял посреди тротуара, словно выпрыгнул туда из застывшей на дороге пробки. И в этом автомобиле находились люди, точнее то, что от них осталось. Деталей я не рассмотрела и не хотела рассматривать, но среди царящей внутри обугленного салона черноты в широких улыбках ярко белели зубы мертвецов, и их нельзя было не заметить. Я запоздало зажмурилась, но мы уже оставили страшное место позади и снова набирали скорость. — Ну что, Алмазная? — спросил Пекарь, оглянувшись и бросив на меня быстрый взгляд через плечо, — Так ли уж неправ я был насчёт людей? — Это же авария, — слабо возразила я. Жуткие белые улыбки всё ещё плавали в темноте передо мной, словно отпечатались на сетчатке глаза, — Авария, как та, возле ресторана. — Не в этот раз. Ты разве не почувствовала запах бензина? Никакого запаха бензина я и впрямь не почувствовала, но наверняка лишь потому, что постаралась не дышать после того, как запахло жареным мясом. Никогда больше не стану есть шашлык! — Эту машину сожгли, Алмазная. Заперли людей внутри и сожгли. И сделали это другие люди. Ты всё ещё хочешь дать человечеству шанс? И я хотела. Потому что помимо тех, кто сжёг людей вместе с автомобилем, тех, кто повесил на столбах полицейских, тех, кто убивал друг друга в стычках за станции метро, помимо военных, вырезавших дом наших соседей, помимо Георгия, Седого, и остальных, гнавшихся за нами по тёмным туннелям, помимо моего отца, знавшего, что он ведёт своих людей на смерть, были и другие. Был Юсик, который стоял с пистолетом в руках перед закрытой дверью, готовый защитить меня или умереть. Был Пекарь, прекрасно знающий о том, как смертельно опасно находиться под открытым небом без защиты озонового слоя, но всё-таки отправившийся по пустой Москве на поиски второго велосипедного седла для меня. И я точно знаю, что были многие другие, те, кто не грабил и не убивал, а помогал, спасал, и защищал, кто в этот чёрный час выбрал своей целью не обогащение на чужой беде, а поездку к морю. И вот ради всех этих людей человечеству следовало дать шанс. Пусть даже призрачный. Мы уже снова набрали скорость, и Москва вокруг постепенно менялась. Позади остались величественные кварталы, застроенные в духе сталинского ампира, их сменяли спальные районы, беспорядочные нагромождения типовых панелек. И это радовало, потому что МКАД стал ближе. — Далеко ещё? — спросила я у Пекаря, хоть и понимала, что мы только начали свой путь. Но он отозвался без раздражения: — Если и дальше будем двигаться без помех, то часам к трём-четырём ночи окажемся на месте. И хорошо бы нам с парнями сразу двинуть в обратный путь до того, как взойдёт Солнце. Волнуюсь я за Жогу, что-то он совсем плох стал. Я вспомнила свою недавнюю подозрительную мысль о том, что на самом деле байкеры и не собираются возвращаться к своему больному товарищу, и мне стало стыдно. Но сказала я о другом: — А до сих пор мы двигались без помех? — Ты о сожжённом автомобиле? Это, Алмазная, не помеха. Неприятно, конечно, но просто объехали же. Настоящей помехой могут стать люди. Вот их я очень надеюсь не встретить. Разбивать его надежды я не стала, но про себя подумала, что невозможно не встретить людей в Москве. Даже в этой новой Москве, затаившейся, пустой и зловещей. Тем более, что Солнце скрылось за горизонтом и те, кто прятались от его ставших смертоносными лучей днём, сейчас могут выйти на улицу. И они выходили. То там, то здесь, то издалека, то ближе мы замечали движущиеся цепочками огни фонарей. Одна немногочисленная группа путников даже остановилась на перекрёстке, пропуская нас мимо себя. Они тоже были вооружены, но напасть не пытались, только смотрели, положив руки на приклады вроде бы охотничьих карабинов. Интересно, как так получилось, что у гражданских людей оказалось так много оружия? Откуда? Или безоружные предпочитают сидеть по своим квартирам, а на улицы выходят только те, кто способен себя защитить, вот и кажется, что все поголовно вооружены до зубов? И мы слышали голоса. Один раз до нас донеслись удалые пьяные вопли, в другой — пронзительный не то женский, не то детский визг. Визг этот вспорол враждебную тишину обесточенного города и оборвался так быстро и резко, что никто не успел понять откуда он доносился. Ещё лаяли собаки. Лай и завывания, а порой и мяуканье, раздавались не только с соседних улиц и кварталов, но и из окон домов, мимо которых мы проносились на своих двухколёсных конях. Осиротевшие домашние питомцы, запертые в пустых квартирах, отчаянно призывали своих хозяев, которых, возможно, уже не было в живых. Этот жалобный звериный плач слушать было особенно невыносимо, и в такие моменты я жалела, что не могу закрыть себе уши руками, потому что продолжала держаться за куртку Пекаря. А однажды меня сильно напугала взлохмаченная босая женщина, которая выскочила из подъезда, мимо которого мы как раз проезжали, и с нечленораздельными воплями ярости кинулась следом. Её безумный вид был настолько страшен, что я не смела оглянуться до тех пор, пока она не осталась далеко позади. Но это был единственный случай человеческой агрессии, с которым мы столкнулись этой ночью. Другие люди, попавшиеся нам на пути, либо торопились скрыться, либо просто провожали нашу группу насторожёнными взглядами. Очевидно, что у всех хватало своих проблем и страхов, чтобы ввязываться в ненужные конфликты. И поэтому незаметно для себя я успокоилась. А успокоившись, захотела спать. Возможно, кому-то это может показаться немыслимым. Раньше я бы и сама не поверила что мои глаза будут закрываться, а рот растягиваться в неудержимой зевоте, когда вокруг творится такое! Когда под колёса несётся тёмный асфальт, а встречный ветер треплет волосы и откидывает назад капюшон куртки. Когда мимо летят ночные улицы не освещённые ни одним фонарём и бесконечные реки навсегда остановившихся автомобилей. Когда мёртвая бездыханная тишина вокруг тебя нарушается только шорохом велосипедных шин, да отчаянным собачьим воем из очередного окна очередной брошенной квартиры. Но я слишком многое пережила за последние сутки, и теперь мозг требовал отдыха. Ведь, как известно, именно во сне он упорядочивает всю полученную за день информацию, раскладывает её по полочкам и решает, что важно оставить в памяти, а что следует предать забвению. Жаль только, что меня мой мозг об этом не спросит. А я была бы рада забыть о том, как одиноко стоял посреди тоннеля Муртаза с гранатой в руках. И как отец, прощаясь, сжимал меня в объятиях, а в его горячем дыхании чувствовался запах страха.. И то, какими чёрными, не отражающими свет фонаря, стали глаза Юсика, когда он узнал о предательстве. И десятки ворон, кружащих вокруг висящих в воздухе мертвецов. И беспомощный взгляд обречённого Жоги. И плавающие в угольной тьме улыбки заживо сгоревших людей… Кажется, я уже спала. Продолжала держаться за куртку Пекаря, ощущала под собой жёсткое велосипедное седло, а на коже лица — холодные порывы встречного ветра, но в то же время видела нашу с Юсиком обсерваторию. Но не такой, какой мы её оставили, а совершенно заброшенной, заметённой сухой серой пылью так, что под нею с трудом угадывались контуры когда-то любимых мною вещей, с потемневшими от времени стёклами купола, с ослепшей трубой телескопа. Сад снаружи высох, от деревьев остались скрученные коряги цвета человеческих костей. Дом превратился в пустую и тоже сухую до звона коробку. Здесь высохло всё, высохло так, что казалось, дунь — и взметнётся, разлетится, белёсым пеплом осядет на растрескавшейся земле. И надо всем этим не было Солнца, не было даже неба, только ослепительный, безжалостный, неистовый свет…