Девять дней начала света

— Не здесь! Я ткнулась лбом в спину Пекарю, вскинула голову и непонимающе заморгала. Мы больше никуда не ехали, стояли на месте. Свет фонарей упирался в бескрайнее море неподвижных автомобилей, а вокруг по-прежнему царила ночная тьма. — Что… Где мы? — У МКАДа, — ответил Юсик, чей велосипед теперь поравнялся с нашим, — Думаем, как перебраться на ту сторону. Это и впрямь была задача. Море автомобилей оказалось десятью полосами сплошной пробки, плотной, чуть ли не спрессованной. Преодолеть её вместе с велосипедами казалось чем-то немыслимым. — Пройдём по обочине, — решил наконец очкарик, подтверждая мою догадку о том, что именно он и был штурманом нашего экипажа, — Где-то здесь должен быть либо подземный, либо надземный переход. И он не ошибся. Застеклённый виадук, висящий над замершей, как на стоп-кадре, рекой машин, вынырнул из темноты минут через пятнадцать осторожной езды по обочине, в течение которых ничего не произошло, если не считать за происшествие чьи-то истошные крики, долетевшие до нас из массива панельных многоэтажек. На них никто не оглянулся. Виадук возносился ввысь на двух лестничных маршах, которые велосипедам были, конечно, не под силу, поэтому кони и наездники временно поменялись местами. Теперь уже байкеры взвалили свои велики себе на плечи и вереницей потянулись вверх по лестнице, а лысый здоровяк с серьгой в ухе взял сразу два велосипеда, свой и Юсика. А Юсик взял меня. И пока мы двигались по висящей в воздухе прозрачной кишке виадука, я думала о том, что сейчас свет наших фонарей виден издалека. Что для сторонних наблюдателей мы как одинокий трепещущий светлячок в кромешной тьме. Но от этой мысли становилось почему-то не страшно, а грустно. По ту сторону МКАДа решено было устроить небольшой привал. Юсик опустил меня на пыльный газон, сам сел рядом, устало ссутулил плечи. Пекарь протянул нам бутылку воды и мы опустошили её в несколько глотков. А вот от перекуса отказались, оба ещё не успели проголодаться. И пока байкеры хрустели взятыми с собой снэками, бдительно смотрели вокруг, непрошенно взяв на себя функцию дозорных. Неподалёку возвышался один из тех монструозных жилых комплексов, которые приводят в ужас знатоков урбанистики. Башни в тридцать и сорок этажей протыкали собой ночное небо, лепясь друг к другу тесно, как грибы-поганки. Я глядела на них и думала о том, что эти и обычно-то неприглядные здания сейчас, в темноте, без единого горящего окна выглядят по-настоящему жутко, чудовищным нагромождением чёрных скал, чья правильная геометрическая форма казалась чуждой и неестественной в первобытной ночи. А ведь там, внутри, наверняка ещё теплится жизнь. Там люди закрылись в своих остывших квартирах-клетушках и ждут сами не зная чего. Кутаются в зимнюю одежду и в одеяла, прижимаются друг к другу, слушая зловещую тишину подъездов, которые в таких домах больше похожи на бездонные колодцы, где каждый шорох, повторённый эхом, летит по этажам как вспугнутая летучая мышь. И прекрасно слышно, как кто-то крадётся, крадётся от двери до двери, останавливаясь возле каждой из них, приникая ухом к замочным скважинам, заглядывая в глазки. А в беспросветно чёрных шахтах с навсегда остановившимися лифтами стонет ветер… Кто-то из байкеров отпустил шутку, компания взорвалась хохотом, а я вздрогнула, выдернутая из своих пугающих дум. И едва сдержалась от того, чтобы сердито не шикнуть на внезапно развеселившихся спутников, потому что не понимала, как можно так легкомысленно вести себя здесь и сейчас, когда вокруг тьма, беда, опасность, и, наверное, не один десяток глаз внимательно следит за нами из сотен окон мертвого жилого комплекса. Но шикать не пришлось. Отсмеявшись, байкеры снова стали серьёзными, достали откуда-то большую карту, сверились с нею и принялись седлать свои велосипеды. Теперь наше ночное путешествие продолжилось уже за пределами Москвы и хотя ближнее Подмосковье от самой столицы практически ничем и не отличалось, я испытала облегчение. Почему-то казалось, что за МКАДом безопаснее. А, возможно, так оно и было, ведь с этой минуты и до самого конца нам пришлось сделать всего две остановки. Первый раз это случилось, когда лысый здоровяк с серьгой в ухе вдруг резко затормозил и съехал на обочину, уронив на землю свой велосипед. Сделал несколько шагов в сторону от него и согнулся в сотрясающих тело рвотных позывах. Остальные тоже остановились, но никто не произнёс ни слова, никто ни о чём не спросил, ответ и так был очевиден. Внезапная рвота — один из симптомов сильного радиационного облучения. Видимо, этот парень, как и несчастный Жога, провёл непозволительно много времени под открытым небом тогда, когда на нём царствовало Солнце, пусть и скрытое от наших глаз плотным облачным слоем. Отдышавшись, лысый здоровяк вытер рот рукавом, чуть пошатываясь, вернулся к своему велосипеду, и дальше мы ехали в тягостном молчании. Ехали достаточно долго для того, чтобы меня опять начало клонить в сон, но я боялась снова увидеть залитый нестерпимо ярким светом высохший мир вероятного будущего, поэтому сопротивлялась дремоте и не давала глазам закрываться, а голове падать на грудь. Отвлекала себя тем, что старательно осматривала окрестности на предмет возможных угроз. Но угроз не было. Мы двигались по обочине широкого шоссе между многоэтажной пригородной застройкой и конечно же нескончаемым потоком остановившихся автомобилей. Здесь он уже не был таким плотным, как в самой Москве, и при желании мы могли бы даже попасть на другую сторону дороги, не слезая с велосипедов. Ветер усилился, дул сильными порывами, унёс с собой остатки дневного тепла. Стало промозгло и зябко, но я велела себе радоваться этому, потому что холод отгонял сонливость. Теперь мне уже не нужно было прилагать усилия для того, чтобы продолжать держать глаза открытыми. И этими широко открытыми глазами в какой-то момент я увидела то, что уже не раз видела раньше. И узнала места, мимо которых мы теперь двигались. — Юсик! Вон там! Это же… — Да! — отозвался он сзади, — Тут дядя обычно заправлялся! А скоро будет большой автосалон! — Что, ребята, правильно едем? — не оборачиваясь спросил Пекарь, и я в радостном порыве обняла его сзади, обхватив руками поперёк груди, как обычно делают это девушки, мчащиеся на мотоциклах со своими парнями. Конечно тут же застеснялась этого, но не отстранилась — ехать так оказалось гораздо удобнее. А Юсик сзади оживлённо возвестил: — Теперь уже недалеко! Может быть, треть того, что мы уже проехали! — Значит, будем на месте раньше, чем планировалось! — обрадовал всех Пекарь, а я оглянулась назад, как будто могла отсюда оценить уже преодолённое нами расстояние… И потрясённо замерла. В свете фонаря Юсик увидел моё ошеломлённое лицо и оглянулся тоже. Так резко, что его велосипед вильнул в сторону, чуть не столкнувшись с велосипедом очкарика. Тот матюгнулся и только тогда ко мне вернулся дар речи. — Смотрите!! Начали оглядываться остальные. Оглядываться, а потом и останавливаться, кто сразу, с рывком руля, кто плавно сворачивая в сторону. — Погасите свет! — велел Пекарь совсем негромко, почти шёпотом, но его услышали, и велофары начали гаснуть одна за другой. Без них темнота подступила к нам вплотную, но никого не напугала, потому что уже не была такой кромешной, как раньше. Далеко-далеко над горизонтом алмазной звёздной россыпью сияла полоса чистого неба. Поднявшийся ветер гнал прочь сплошной облачный фронт, как будто кто-то стягивал грязное серое одеяло с зеркальной поверхности небосклона, под которой, как в гигантском аквариуме плыл и переливался во всём своём великолепии открытый космос, больше не подёрнутый мутной кисеёй светового загрязнения… Не знаю, сколько времени мы простояли, глядя в открывающуюся бездну Вселенной, но первым в себя пришёл, конечно же, Пекарь. Он включил фонарь на руле своего велосипеда, поднёс под луч света запястье с блеснувшим на нём циферблатом часов, и сообщил: — Однако, уже заполночь. Поздравляю, друзья, мы пережили ещё один день!