Шуруповёрт

Резкая боль разошлась по всему телу от живота, когда конец шуруповёрта с неожиданной силой вонзился в него. Не было предварительного давления, только мгновенное проникновение, нарушившее целостность его оболочки. Бан нажал на кнопку. Внутри Капитана, в самой точке проникновения, инструмент пришёл в движение. Его наконечник начал вращаться с тихим, механическим жужжанием, которое отдавалось внутри как оглушительный гул. Это вращение искажало код. Ощущение было отчётливым и чудовищным — будто внутренняя структура данных, составляющая его существо, скручивалась, рвалась и перемалывалась. Логические цепочки рвались, системные протоколы давали сбой под этим физическим, грубым воздействием. Капитан весь сжался, его мышцы напряглись до предела против воли, реагируя на невыносимый стимул. Для него эти ощущения были абсолютно новыми, чуждыми, не предусмотренными никакими настройками. Они вызывали только инстинктивное отторжение. Но выражение его лица почти не изменилось. Мышцы щёк и лба оставались под жёстким контролем. Только глаза выдали происходящее внутри. Он сузил их, поморщившись от внутреннего спазма. Радужки его цифровых глаз вспыхнули ярким алым свечением. Это было состояние, в которое он переходил только в крайних случаях — активация боевого режима, полная мобилизация ресурсов на нейтрализацию угрозы. Внешне и внутренне он всегда сохранял холодную расчётливость, но теперь эта расчётливость была направлена на подавление боли. Из его рта не вырвалось ни единого звука. Не было крика, стона, даже прерывистого дыхания. Был слышен лишь тихий, но отчётливый скрежет. Его челюсти сжались с такой силой, что казалось, цифровая эмаль на его зубах вот-вот треснет от колоссального внутреннего давления. Капитан ощущал всё с неестественной, мучительной детализацией. Он чувствовал каждое вращение шуруповёрта внутри себя, каждый микросдвиг лезвия, каждый новый виток, который разрушал очередной фрагмент его целостности. Пульсация, исходившая от раны, только нарастала. Она расползалась по внутренним каналам, не находя выхода. Он мог бы крикнуть. Крик, как физический акт, возможно, даже ненадолго отвлёк бы его процессоры, смягчив субъективное восприятие ущерба. Но Капитан не желал этого. Он отвергал саму возможность дать противнику такую удовлетворяющую реакцию. Его тело временами мелко подрагивало, непроизвольные спазмы пробегали по конечностям, скованным верёвками. Затем следовало резкое, конвульсивное вздрагивание всего корпуса, когда лезвие шуруповёрта по команде оператора входило глубже, преодолевая очередной внутренний барьер. Создавалось впечатление, будто инструмент способен удлиняться по желанию владельца. Его конструкция, состоящая из живого кода, видимо, не имела жёстких ограничений. Он проникал всё дальше, единственной целью ставя причинение максимального повреждения и боли. Сквозь туман нарастающих системных ошибок и сенсорного хаоса Капитан пытался сообразить, как выбраться. Его аналитические модули сканировали окружающее пространство снова и снова, но результат был нулевым. Тьма, верёвки, пустота. Ни слабых мест, ни инструментов, ни союзников. В момент наивысшего напряжения, пытаясь найти точку опоры в реальности, он перевёл взгляд прямо перед собой. Он уставился в чёрную, непроницаемую поверхность маски Бана, в эти лишённые выражения «глаза». И в ответ его визуальный интерфейс выдал сбой. Перед его внутренним взором, перекрывая обзор, всплыло резкое, мигающее окно системной ошибки. Рядом с ним возникло предупреждающее сообщение, выделенное красными границами: «Обнаружен вирусный файл высокой опасности. Целостность системы под угрозой. Рекомендуется немедленное удаление.» Это цифровое подтверждение было почти банальным, но в данной ситуации оно звучало как ледяной приговор. Оно окончательно и бесповоротно подтверждало то, что он и так знал: перед ним, под маской, скрывался не Бан. Это был враждебный, внедрившийся код, вирус, захвативший оболочку Идола порядка и теперь методично пытавшийся разобрать на части Идола безопасности. Но почему системы не оповестили о вредоносной системе раньше? Во время их битвы в библиотеке, во время их диалогов… Его внутренние сканеры безопасности должны были распознать чужеродный, вредоносный ИИ за считанные секунды, моментально поднять тревогу и начать процесс изоляции. Но этого не произошло. Сигнал тревоги не поступил. Почему? Была ли система скомпрометирована на более глубоком уровне? Или этот вирус обладал способностью маскироваться, обходя базовые протоколы опознавания? В этот момент его мысли прервал новый, резкий внутренний толчок. Стоило Капитану на секунду отвлечься на анализ, как Бан, внимательно следивший за малейшими изменениями в его состоянии, действовал. Он плавно, почти нежно, наклонил шуруповёрт под другим углом. Инструмент, всё ещё жужжащий, изменил траекторию внутри. Он продолжил своё разрушительное вторжение, но теперь двинулся вверх, в сторону грудной клетки. Ощущение было другим — не просто скручивание, а разрыв. Чёткое, отчётливое чувство, будто внутренние структуры, цифровые ткани и соединения, рвутся под натиском лезвия. Создавалось впечатление, будто оператор хочет пробраться к самому центру, к ядру системы Капитана. Цель казалась очевидной — запугать, продемонстрировать свою власть над самым сокровенным. Как опрометчиво с его стороны. Капитан прекрасно понимал логику подобных действий. Его так быстро не убьют. Слишком ценная цель, слишком много потенциальной информации. Пытки будут продолжаться, выжимая данные или просто из удовольствия от контроля. А это давало ему, Капитану, драгоценное время. Каждая лишняя секунда — это шанс на успешный побег, на нахождение слабости, на последующую нейтрализацию угрозы. Так что бояться этого нового проникновения, как такового, не стоило. Но тело иногда реагировало вопреки холодной логике. От неожиданности и новой волны искажённых ощущений короткий, глухой стон вырвался из его горла. Он был мгновенно, в ту же микросекунду, подавлен железной волей, но звук всё же пробился сквозь сжатые зубы и упёрся в кляп, оставаясь беззвучным для внешнего мира. На пару секунд Капитан плотно прикрыл глаза. Он не мог позволить себе отвлекаться на всплывающие перед ним системные предупреждения об угрозе. Ему нужно было сосредоточиться, загнать боль в дальний угол восприятия, установить над собой ещё более жёсткий, тотальный контроль. Когда он медленно, с усилием, снова открыл глаза, его взгляд инстинктивно опустился вниз, к источнику невыносимых ощущений. И он увидел то, чего не ожидал. Из открытой, зияющей раны в его животе, вокруг вращающегося шуруповёрта, сочилась жидкость. Она была голубоватого оттенка, полупрозрачной, и в её толще мерцали, переливаясь, целые строки живого кода, подобные светящимся нитям. Они вытекали наружу вместе с субстанцией. Что это?.. Мысль застряла, не находя немедленного ответа в его базе данных. Почему это вытекает из него? Это не было стандартным энергетическим следом или сигнальным сбоем. Это выглядело как утечка самой его сущности. И с этой утечкой на Капитана неожиданно накатила волна усталости. Не физического истощения, а цифрового, системного. Ощущение, будто его вычислительная мощность, его внутренняя энергия, медленно, но неотвратимо покидает его через эту рану. Его взгляд скользнул ещё ниже. Из развороченного разреза, помимо шуруповёрта и вытекающего кода, торчали тонкие, полупрозрачные провода и волокна. Они были похожи на нервные окончания или на силовые каналы. И Бан, судя по всему, уже некоторое время занимался ими. Его свободная рука с ловкостью паука работала с этими проводами. Длинные, острые пальцы дёргали за них, как за струны невидимого инструмента, вызывая каждый раз новый спазм искажённых сигналов. Он переплетал их между пальцами, создавая сложные узлы, завязывая и распутывая, словно играя с нитями. Каждое такое движение отзывалось внутри Капитана новой волной невыносимого, сбивающего с толку хаоса. Это было не просто больно. Это было вмешательство в самую основу его функционирования, игнорирующее все протоколы и защиты. Невыносимо. Бан внезапно прекратил своё занятие с проводами. Его внимание полностью переключилось на лицо Капитана. Одним резким, небрежным движением он схватил ярко-красный крест-кляп и сорвал его с рта жертвы. Мешающий объект растворился в пикселях. Капитан почувствовал, как давление на его челюсти ослабло. Его губы, освободившись, мгновенно сжались в тонкую, жёсткую полоску. Он не собирался кричать. Теперь, когда препятствие устранено, его молчание становилось ещё более осознанным, ещё более вызывающим. Это было прямым вызовом, демонстрацией того, что его не сломать простым разрешением говорить. Ощущение, что его нарочно приглашают закричать, лишь усиливало отвращение. Это было издевательство чистой воды, примитивная попытка манипуляции. Бан склонил голову набок, изучая его. Затем он заговорил. Его голос снова приобрёл ту же неестественную, слащавую задушевность, с которой он начинал свой монолог ранее. — Ну что… — начал он, делая драматическую паузу. — Как дела? Он выдержал тишину, глядя на Капитана, ожидая ответа, которого не последовало. — Ощущения какие? — продолжил он, как будто спрашивал о погоде. — Интересно, правда? Ни с чем не сравнить. Ещё одна пауза, наполненная лишь жужжанием шуруповёрта. — Может, хочешь отдохнуть? Мы можем сделать перерыв… — его тон стал игривым, предлагающим мнимый выбор. Капитан не отвечал. Он просто смотрел. Его взгляд, лишённый всякой теплоты, был направлен прямо в чёрную плоскость маски. В этом взгляде не было страха, только лёд, презрение и непоколебимая решимость. Он будто пытался просверлить этим взглядом цифровую оболочку и добраться до сущности, скрывающейся внутри. На его обычно безупречном, цифровом лице стали проявляться следы напряжения. Под глазами, там, где обычно была лишь гладкая поверхность, появились лёгкие, размытые тени. Они напоминали синяки от недосыпа, хотя Идолы в сне не нуждались. Это были визуальные артефакты, признаки системного истощения, нечёткий контур, образовавшийся из-за медленно покидающих его сил, той самой голубоватой субстанции с кодом. Внутри Капитана, сквозь туман боли и нарастающей слабости, работала мысль. Нужно как-то удалить этот вирус, нейтрализовать угрозу. Но как? Он был обездвижен, его системы повреждены, инструмент потерян. Как изловчиться, чтобы… Нужно было найти слабость в алгоритме, в поведении противника, использовать его же действия против него. Но Бан, кажется, уловил эту вспышку внутренней аналитической работы. Его широкая, дьявольская улыбка никуда не делась, но в его позе появилось лёгкое напряжение. Он был явно недоволен тем, что Капитан молчит, не вовлекается в его игру, не даёт той эмоциональной отдачи, которую он, видимо, жаждал. В ответ на это молчаливое неповиновение Бан снова обратился к шуруповёрту. Его рука, держащая инструмент, слегка дёрнулась. Он не просто оставил его на месте, а с лёгким усилием, сохраняя зловещую улыбку, загонял вращающееся лезвие ещё глубже в грудную клетку Капитана. Жужжание усилилось, вибрация передалась по всему подвешенному телу. Это был немой, но красноречивый ответ на его молчание: если не хочешь играть словами, будем играть болью. Капитан концентрировал всю свою волю на одном: держаться. Он сжимал зубы до боли, его сознание было подобно стальной пластине, пытающейся выдержать колоссальное давление. Он отсекал входящие сенсорные сигналы, классифицируя их как помехи, на которые не стоит обращать внимание. Но Бан, наблюдавший за малейшими изменениями в его лице, в микродвижениях век, в напряжении мышц шеи, видимо, решил, что игра зашла в тупик. Молчаливое сопротивление его раздражало. Нужен был более мощный стимул, последний, решающий рывок, чтобы пробить эту ледяную броню. Его рука с шуруповёртом резко дёрнулась вперёд с новой силой. Он не просто нажал на кнопку, он буквально вонзил вращающееся сверло вглубь с таким усилием, что его собственная зелёная рука, держащая инструмент, последовала за ним. Она прошла вглубь раны, скрылась по запястье в развороченном отверстии. Когда он вытащил её обратно, пальцы и тыльная сторона ладони были испачканы той самой голубоватой, мерцающей субстанцией, теперь смешанной с тёмными сгустками искажённого кода. Этот последний, глубокий проникновение стало тем самым порогом, который Капитан не смог преодолеть. Боль, которая до этого была чудовищной, но управляемой, внезапно перешла в качественно иное состояние. Она стала всепоглощающей, тотальной, заполнив собой всё его цифровое существо. Контроль над собой был утерян на долю секунды, но этого хватило. Из его сжатых губ вырвался короткий, резкий, сдавленный выкрик. Звук был обрывистым, хриплым, полным чистого, нефильтрованного страдания. Он тут же, в ту же миллисекунду, прикусил губу, пытаясь физической болью перебить внутреннюю, и плотно зажмурился. Слишком больно. Это было уже за гранью терпимого, за гранью того, что можно было игнорировать. Его грудная клетка начала двигаться в непривычном, прерывистом ритме. Он стал часто дышать, хотя у Идолов не было лёгких в биологическом смысле. Это была имитация, запрограммированный физиологический ответ для стабилизации систем в стрессовых ситуациях. Сейчас он работал на пределе, пытаясь успокоить бушующий внутренний хаос. Дыхание было нервным, урывчатым, каждому вдоху и выдоху мешали спазмы. Субстанция, вытекавшая из раны, изменила свой вид. Она потемнела, стала менее прозрачной, в её потоке теперь преобладали тёмно-синие и фиолетовые всполохи кода, перемешанные с чёрными, маслянистыми сгустками. Это выглядело как утечка повреждённых, критически важных данных. Видимо, Бан действительно добрался до опасной близости от ядра системы Капитана. Внутри теперь ощущались две противоречащие друг другу пульсации. Первая исходила от самого ядра. Оно билось в бешеном, аварийном ритме, пытаясь компенсировать потери, стабилизировать систему. Оно разгоняло оставшуюся энергию и цифровую субстанцию по внутренним каналам, подобно тому, как сердце гонит кровь по сосудам у живых существ. Вторая пульсация была самой болью. Она накладывалась на первую, создавая невыносимый диссонанс, сбивая ритмы и вызывая новые волны системных ошибок. На лбу Капитана, обычно абсолютно сухом и гладком, выступили капли цифрового конденсата, похожие на испарину. Они медленно стекали по вискам, смешиваясь с тенями под глазами. Его лицо было искажено гримасой крайнего напряжения. Он терпел изо всех сил, но каждая секунда давалась ему с нечеловеческим трудом. Его ресурсы на исходе, а противник, судя по всему, только начинал. Бан склонился ещё ближе, его лицо почти касалось лица Капитана. Искажённый, чуждый голос прозвучал тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией. — Открой рот. Он поднёс к губам Капитана свою свободную руку. Два пальца — указательный и средний — были испачканы той самой тёмной, мерцающей субстанцией, вытекшей из раны. Она медленно стекала с кончиков, напоминая густую, цифровую кровь. Капитан медленно открыл глаза. Веки поднялись с трудом, но взгляд, который он устремил на своего мучителя, был ясен. В нём не было уже просто льда или презрения. Теперь в глубине светящихся красных радушек горела чистая, неразбавленная ненависть. Это было глубинное, первобытное чувство отторжения к тому, что причиняет непоправимый вред. Его лицо в целом сохраняло своё привычное, напряжённо-нейтральное выражение. Он не был гиперэмоциональным, как некоторые аватары или та же Лайк. Его мимика всегда была скудной, ограниченной базовым набором. Но глаза говорили сами за себя. В них читалось всё: боль, унижение, холодная ярость и непоколебимая воля. Этот вирус, эта сущность вызывала в нём такой гнев, который он никогда прежде не испытывал. Это была личная, почти интимная неприязнь к тому, кто систематически разрушал его целостность. И это при том, что его противник, скорее всего, был неразумным алгоритмом, сложным, но лишённым настоящей личности. Эта мысль лишь подливала масла в огонь. Но сейчас нужно было сосредоточиться. Ненависть — плохой советчик. Её можно использовать как топливо, но нельзя позволять ей затуманивать анализ. Капитан пытался вернуть контроль над расплывающимся сознанием. Бан, видя, что приказ не выполнен немедленно, решил действовать иначе. Он отстранился и резким жестом поднял руку. В воздухе вокруг него вспыхнули и зависли несколько ярко-красных меток-крестов, его украденные способности. Одним взмахом он направил их вверх, к точке, где верёвки крепились к потолку. Крестики, словно острые лезвия, взметнулись и перерезали толстую, сплетённую из множества нитей косичку, служившую основной точкой подвеса. Верёвки, потеряв опору, ослабли. Тело Капитана, всё ещё завёрнутое в сложный кокон из узлов, рухнуло вниз. Падение было стремительным и жёстким. Он ударился о холодный пол, но основной удар пришёлся именно на живот, прямо на зияющую рану и торчащий из неё шуруповёрт. Новая волна боли, острая и оглушительная, пронзила его. Он не смог сдержать короткий, хриплый выдох. Сознание на миг помутнело от шока. Прежде чем он смог хоть как-то сориентироваться, Бан уже был рядом. Он наклонился, его пальцы грубо впились в волосы Капитана. С силой, не оставляющей сомнений в своём превосходстве, он дёрнул вверх, приподняв голову и верхнюю часть торса Капитана с пола. Даже перерезав основную точку крепления, Бан, видимо, умудрился как-то завязать верёвки за спиной особым образом. Кокон не развязался от падения, лишь немного ослаб. Капитан, даже в этом оглушённом, измученном состоянии, отметил про себя эту деталь. Профессионализм в узлах, знание структур, способных выдержать динамическую нагрузку. Интересная, но бесполезная в данный момент информация. Его зрение стало странным. Окружающий мир потерял чёткость, края объектов поплыли, свет от собственного свечения Бана расплывался в цветные ореолы. Повреждение глазных сенсоров? Нет, при диагностике мгновенных физических повреждений не обнаруживалось. Это было хуже. Его сознание, его процессорная мощность медленно, но верно уплывала от него вместе с вытекающей субстанцией. Это осознание было страшнее самой боли. Без ясного сознания он не сможет выловить идеальный момент для контратаки или побега. Он не сможет адекватно оценить угрозу, проанализировать слабость противника, защититься. Он станет беспомощным контейнером, с которым можно делать что угодно. Бан, всё ещё держа его за волосы, снова приблизил своё лицо. Его голос прозвучал настойчивее, в нём появились металлические нотки нетерпения. — Открой рот. Капитан молчал. Он не открывал рот, не отводил взгляд, не подавал никаких признаков подчинения. Его губы оставались плотно сжатыми, образуя тонкую белую линию на его бледном лице. Бан тоже не предпринимал действий. Он стоял над ним, держа за волосы, его цифровая маска была непроницаема. Между ними повисла долгая, тягучая пауза. Она растягивалась, казалось, на вечность. Единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину, было мерное, раздражающее падение капель. Та самая тёмная субстанция капала из раны Капитана на пол, издавая тихий, влажный стук. В этой тишине напряжение росло, как электрический заряд перед грозой. Капитан, сквозь туман в сознании, пытался предугадать следующий шаг. Будет ли он снова использовать инструмент? Попытается ли разжать ему челюсти силой? Ответ пришёл резко и без всякого предупреждения. Бан, не меняя выражения, с короткого замаха, со всей накопленной за время паузы силой, ударил головой Капитана о твердь пола. Удар был оглушительным. Звук удара кости о твёрдую поверхность прозвучал глухо, но отчётливо. Из Капитана вырвался единственный звук — тихий, короткий, пронзительный стон. Он пробился сквозь стиснутые зубы, напоминая скорее визг раненого животного, неожиданно и жестоко атакованного. Всё его тело дёрнулось от удара, затем замерло в слабой, непрекращающейся дрожи. Капитану стало физически плохо. Мир перед его глазами, и без того размытый, начал кружиться и плыть. Тошнотворное чувство дезориентации охватило его. Но отключаться было нельзя. Потеря сознания сейчас означала бы полный, безоговорочный проигрыш. Прежде чем он смог хоть как-то собраться, последовал второй удар. Голова снова отскочила от пола. Затем третий. Четвёртый. Каждый новый удар приносил новый взрыв боли, новый звон в цифровых ушах, новые вспышки перед глазами. После одного из ударов Капитан почувствовал, как что-то тёплое и липкое растеклось по его лбу. Его зрительные сенсоры, работающие на внутреннее сканирование, тут же выдавали предупреждение: нарушение целостности оболочки в лобной области. Лоб рассёкся. Он попытался сглотнуть, прочистить горло от подступившего кома, и невольно кашлянул. Это было слабое, хриплое покашливание, но оно стало роковой ошибкой. Бан, чьё внимание не ослабевало ни на секунду, тут же подловил этот момент расслабления гортани. Его рука, всё ещё вцепившаяся в волосы Капитана, резко дёрнула его голову назад, закидывая её. Рот Капитана невольно приоткрылся от рывка и кашля. И в этот миг два испачканных пальца Бана сунулись ему в рот, проникли глубоко, к самому горлу. Субстанция, покрывающая пальцы, попала на язык и нёбо. Вкус был отвратительным. Он был вязким, тягучим, оставлял после себя ощущение липкой плёнки, которая будто приклеивала язык к нёбу. Он был горьким и металлическим, с примесью чего-то прогорклого и выжженного. Неприятно. И невкусно. Капитан на мгновение отвлёкся на абсурдную мысль: зачем вообще их создатели снабдили Идолов такими детализированными вкусовыми рецепторами? Но мысль сменилась действием. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Как только пальцы коснулись задней стенки глотки, его челюсти рефлекторно, с огромной силой, сомкнулись. Он впился зубами в цифровую плоть пальцев Бана. Эффект был немедленным. Бан издал резкий, шипящий выдох, полный боли и чистого, неожиданного раздражения. Он дёрнул руку назад, вырвав пальцы из захвата прежде, чем Капитан успел сомкнуть челюсти окончательно или, что было в его мыслях, попытаться их буквально сгрызть. Капитан, лёжа на спине и отплевываясь от гадкого вкуса, холодно зафиксировал этот момент в своей памяти. Это была оплошность палача. Палач, каким бы совершенным ни казался, тоже может чувствовать боль. Он проявил реакцию, рефлекс отдергивания, раздражение. Значит, он уязвим. Его можно атаковать. Неожиданно, жёстко, используя моменты его самоуверенности. Чувства удовлетворения это открытие не принесло. Была только холодная, безрадостная констатация факта, новый пункт в мысленном плане возможных действий. Его глаза, несмотря на боль и размытость зрения, слегка сузились, анализируя. Он лежал и смотрел, как Бан, отступив на шаг, отряхивает свою травмированную руку. Движения были быстрыми, нервными, неряшливыми, словно он стряхивал с себя не просто цифровую грязь, а что-то действительно омерзительное. Капитан повернул голову на бок, отворачиваясь от Бана. Его тело содрогнулось от нового приступа. Он начал откашливаться, судорожно, всем корпусом. Ощущение было ужасным. Липкая, вязкая субстанция, попавшая в рот и горло, казалось, не просто имела отвратительный вкус. Она обжигала, вызывала чувство, будто она отравляет его изнутри, нарушая внутренние процессы. Его системные предупреждения зафиксировали попадание чужеродного, агрессивного кода в пищеварительный контур имитации. Он пытался выплюнуть её, избавиться от этого ощущения немедленно, но субстанция была слишком густой. Она прилипала, мешала дышать. Он начал буквально захлёбываться, кашель перешёл в хриплые, прерывистые спазмы. Воздух, вернее, его имитация, с трудом проходил через гортань. Его взгляд, и без того потерявший чёткость, окончательно помутнел. Свет от Бана расплывался в цветное пятно, детали стёрлись. Он почти не видел, только чувствовал и слышал. Бан наблюдал за этой сценой. Вид задыхающегося, беспомощного Капитана, казалось, не доставил ему удовольствия. Наоборот, он издал короткий, раздражённый звук, похожий на цоканье языком. Его терпение, видимо, подходило к концу. Он снова наклонился. Его пальцы, уже без церемоний, грубо впились в волосы Капитана. Он дёрнул вверх, приподнимая верхнюю часть его тела с пола, заставляя его принять полусидячее положение. Теперь их лица снова оказались на одном уровне, хотя Капитан едва мог фокусироваться. Бан заговорил. Его голос потерял всякую театральность и игривость. Он звучал низко, тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось с металлической чёткостью. Это было не просто заявление, а обещание, предупреждение, полное холодной угрозы. — Твоё положение с такими выходками будет куда хуже, если не прекратишь. Пауза, в которой был слышен лишь хриплый, прерывистый звук попыток Капитана отдышаться. — Не хочешь поговорить? Капитан промолчал. Он даже не попытался что-то сказать. Он просто смотрел сквозь пелену в ту сторону, откуда доносился голос. Его молчание было красноречивее любых слов. Ответ Бана последовал немедленно. В его тоне не было злорадства, только холодная, деловая констатация последствий. — Значит, сам напросился, чтобы тебя заставили умолять вместо допроса.