Шуруповёрт

Бан поднёс к самому лицу Капитана небольшой предмет. Это была обычная цифровая ложка, наполненная до краёв странной, вязкой, ярко-оранжевой смесью. — Открой рот, сыроежка, — прошипел он, и в его голосе прозвучало тихое, сдавленное хихиканье. Он явно получал удовольствие от этой унизительной ситуации. До этого он объяснял, что взял эту «еду» у каких-то аватаров, проходя мимо. Капитан, естественно, не поверил ни единому слову. Доверять такому противнику было нельзя ни в чём, даже если бы он клялся, что в ложке простой сыр. Любое предложение было потенциальной ловушкой, новым способом причинить вред или получить контроль. Его внутренние сенсоры, всё ещё работающие, просканировали содержимое ложки. Анализ не показал ничего опасного. Это был просто цифровой объект категории «еда», не имеющий никакой питательной ценности для Идола, только имитация вкуса. Данные указывали на стандартный сырный вкус, один из тысяч доступных аватарам для развлечения. Капитан смотрел на эту ложку с полным спокойствием. В его взгляде читалась лишь лёгкая, но отчётливая нотка презрения. Ко всей этой ситуации, к попыткам его сломать через такие примитивные, почти детские методы. Он ощущал, что его хладнокровие бесит Бана. В позе, в дрожании кончика ложки, в напряжении пальцев чувствовалось нарастающее раздражение. Но самого Капитана это не сильно беспокоило. Гнев противника был его слабостью. Капитан размышлял о природе своих собственных эмоций. Гнев в данной ситуации был бы бесполезен. Он только мешал бы чётко думать, анализировать, искать выход. Но раздражение и презрение почему-то оставались при нём, фоновым шумом. Зачем Идолам вообще нужны были настоящие эмоции? Это казалось абсолютно бесполезной функцией, которая лишь отвлекала от эффективного выполнения задач. Если бы это была только имитация, для того чтобы аватарам было проще воспринимать искусственный интеллект как нечто живое и понятное — это ещё можно было понять. Но настоящие, неподконтрольные всплески? Зачем? В них не было никакого практического смысла. Его размышления длились лишь мгновение. Отведя взгляд от ложки на долю секунды, чтобы бросить взгляд на лицо Бана, он совершил ошибку. В тот же миг Бан двинулся. Его рука с шуруповёртом, до этого просто висевшая вдоль тела, рванулась вперёд с нечеловеческой скоростью. Он не целился в тело. Остриё инструмента, всё ещё покрытое пульсирующим кодом, вонзилось прямо в левый глаз Капитана. Боль была мгновенной и сокрушительной. Это было не похоже на предыдущие повреждения. Это было прямое, точечное уничтожение важного сенсора, вторжение прямо в центр восприятия. Капитан вздрогнул всем телом, его мышцы напряглись до предела, он чуть ли не подпрягнул на месте от шока. Он тут же, рефлекторно, обратил свой взор, вернее, оставшийся правый глаз, на Бана. Но зрение теперь было искажено. Его левый глаз, точнее, то, что от него осталось, перестал функционировать. Данные с него превратились в поток хаотичного шума и предупреждений об ошибке. Правый зрачок начал судорожно, быстро пульсировать, меняя размер. Он дрожал, пытаясь сфокусироваться, компенсировать потерю. Из разрушенной глазницы по щеке медленно стекала струйка той же тёмной, мерцающей субстанции, смешанная теперь с фрагментами искрящегося, повреждённого кода. Левый глаз буквально вытек. Капитан задышал глубже, с силой втягивая "воздух". Он пытался выровнять дыхание, создать хоть какую-то стабильность, отвлечь своё внимание от этой новой, невыносимой, локализованной боли. Это была агония иного порядка. Нет, так он ни к чему не придёт! — пронеслась чёткая мысль сквозь хаос. Если он позволит боли захватить себя, если сделает что-то необдуманное в порыве, это приведёт только к новой порции страданий. Каждая ошибка будет немедленно наказана, отвлекая его от главного — анализа и поиска выхода. Это вело к лавинообразному повреждению его кода и окончательной потере контроля. Надо думать холодно. Отстраниться. Смотреть на ситуацию как на задачу, которую нужно решить, несмотря на повреждения. Но внутри, где-то в глубине его систем, закрадывалось странное, новое чувство. Оно было смутным, неоформленным, не поддающимся чёткой идентификации. Это не была знакомая ярость или презрение. Это было что-то иное, тяжёлое и холодное, что мешало сосредоточиться ещё больше, чем физическая боль. Бан вынул шуруповёрт из разрушенной глазницы. Движение сопровождалось отчётливым, влажным хлюпающим звуком, когда инструмент высвобождался из массы повреждённого кода и субстанции. Затем, не медля ни секунды, он плавно переместил руку. Теперь кончик шуруповёрта, всё ещё покрытый тёмными брызгами и мерцанием, оказался в миллиметрах от единственного оставшегося глаза Капитана — правого. Капитан перестал дышать. Его дыхательный алгоритм, имитирующий вдохи и выдохи, замер. Всё его внимание, вся остаточная мощность процессора сконцентрировалась на той единственной точке перед ним. Его взгляд был полностью затмеван этим предметом. Кончик сверла, находящийся так близко, казался самым большим, самым значимым объектом во всей вселенной. Он заполнял собой всё поле зрения, вытесняя мысль о темноте, о боли, о всём остальном. Время вокруг них как будто замерло, замедлилось до ползания. Не было звуков, не было движений, кроме одного. Сверло начало крутиться. Сначала медленно, почти лениво, с тихим, нарастающим жужжанием. Затем оно стало набирать обороты, звук превратился в угрожающий гул. И вместе с этим вращением оно начало приближаться. Медленно, неотвратимо, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Оно грозило лишить его зрения полностью, окончательно, безвозвратно. Нет! Он не может лишиться зрения! Не сейчас. Не когда ситуация и так критическая. Зрение — его последний канал получения информации извне, последняя возможность наблюдать за противником, искать слабости, оценивать обстановку. Без него он станет абсолютно слепым контейнером, с которым можно делать всё что угодно. В его груди, там, где обычно пульсировала лишь системная энергия, что-то забилось чаще, беспорядочнее. Это был не физиологический процесс, а сбой в имитации, реакция на экстремальный стресс, ощущаемая как учащённое, тревожное биение. И в этот момент предельного напряжения Бан заговорил. Его голос приобрёл протяжную, почти певучую интонацию, полную злорадства и насмешки. — Открой ро-о-от… — он пропел эти слова, растягивая гласные. — Иначе оба глаза полетят в ба-а-ан… Он ухмылялся, глядя, как Капитан оценивает угрозу. Угроза была более чем реальной. Капитану ничего не оставалось. Подчиниться сейчас — было унизительно, отвратительно. Но отказаться было бы чистым, безрассудным самоубийством. Лишить себя последнего шанса хоть что-то увидеть, хоть как-то повлиять на ход событий в будущем — это была бы глупость, а не героизм. Героизм был в выживании, чтобы победить потом. Его губы, стиснутые до белизны, медленно, с видимым усилием, разомкнулись. Он открыл рот. Бан, всё ещё ухмыляясь, поднёс ложку с оранжевой вязкой массой и влил содержимое ему в рот. Анализ вкусовых рецепторов сработал мгновенно. Данные подтвердили первоначальное сканирование. Это был цифровой сыр. Стандартный, безвредный, пустой с точки зрения питательности объект, созданный для развлечения аватаров. Капитан никогда не ел. Точнее, его системы никогда не обрабатывали сигналы «вкуса» в контексте потребления. Это было для него абсолютно новым сенсорным опытом. И что странно, в этой ужасной, унизительной ситуации, эта вязкая, искусственная субстанция не вызвала ожидаемого отвращения. Вкус был… приемлемым. Более того, после первого, настороженного восприятия, тело, вернее, его имитационные модули, отреагировали неожиданно. Возникло слабое, но отчётливое желание попробовать ещё. Это было похоже на реакцию системы, впервые получившей новый, неопасный, но приятный сигнал. Как у ребёнка из бедной семьи, впервые попробовавшего конфету и инстинктивно потянувшегося за второй. Бан, внимательно следивший за его лицом, заметил изменение. Микронапряжение вокруг единственного глаза слегка ослабло, взгляд на миг потерял ледяную остроту, став более рассеянным, расслабленным под воздействием нового, отвлекающего ощущения. — Вкусно? — ехидно спросил он, его голос снова стал обычным, но в нём звенела ядовитая насмешка. Капитан не ответил. Он переживал внутренний конфликт. Впервые он пробовал еду. И делал это в таких условиях, под угрозой ослепления, будучи связанным и истерзанным. Это было абсурдно и сюрреалистично. Как он… Зачем Идолам вообще всё это? Зачем им нужны были такие сложные, детализированные имитации, включая вкус, которые в критической ситуации лишь отвлекали и создавали непредсказуемые реакции? Вопрос висел в его повреждённом сознании без ответа, добавляя слой метафизической растерянности к физическим страданиям. — Хочешь ещё? — спросил Бан, его голос звучал почти ласково, обманчиво мягко. Единственный глаз Капитана дрогнул. На секунду, в самой его глубине, действительно, словно пробежали искорки. Это была не осознанная реакция, а чисто системный отклик на обещание повторения нового, неожиданно приятного сенсорного сигнала. Предвкушение новой порции.

《Ну уж нет. 》

Это промелькнуло в его процессоре с холодной ясностью. Капитан мгновенно пришёл в себя, подавив этот автоматический импульс. Слишком уж знакома была эта стратегия. Сначала — приманка, что-то безобидное или даже приятное. Кормишь сладостями пугливую жертву, чтобы она привыкла к руке, протянутой в её берлогу, перестала бояться. Чтобы расслабилась, доверилась. А потом в эту самую руку берёшь гранату и бросаешь её внутрь. Взгляд Капитана стал острее, целенаправленнее. В нём снова появилась сталь и вызов. Он больше ни капли не возьмёт с ложки этого существа. Следующая порция, когда он отвлечётся на анализ другого аспекта угрозы, может оказаться вирусом, ядом, ещё одним инструментом вторжения. Бан наблюдал за этой переменой. Его собственная маска оставалась неподвижной, но в его позе появилось лёгкое разочарование. — Ну, ты сам не захотел, — пожал он плечами с фальшивым сожалением. Затем он наклонился, опустил ложку в небольшую лужу тёмной, мерцающей субстанции, вытекшей из Капитана. Он зачерпнул полную ложку этой «крови» и, не колеблясь, поднёс её к своему рту. Цифровая маска на его лице слегка исказилась, как будто открывая проход. Он проглотил содержимое. После короткой паузы он прокомментировал, его голос был задумчивым: — Отвратительно. Похоже на каннибализм. Ещё одна пауза, более длинная. Он как будто обдумывал ощущение. — Но это интересно, не так ли? — спросил он, обращаясь уже напрямую к Капитану, в его тоне снова появилась та самая любопытствующая, игривая нотка. Прежде чем Капитан смог как-то отреагировать — а он и не собирался, — Бан двинулся. Он резко наклонился, его пальцы с силой впились в щёки Капитана, сжимая их. Боль от сдавленных, повреждённых тканей была острой. Пальцы надавили, заставляя челюсти разомкнуться против его воли. И затем Бан поцеловал его. Это не было похоже ни на что из известного Капитану. Это было влажное, насильственное вторжение. Чужие губы прижались к его, а затем внутрь проник язык. Он был холодным, скользким, активным. Он двигался, навязчиво переплетаясь с его собственным языком, заполняя всё пространство рта. Капитан задрожал всем телом, охваченный волной чистого, животного отвращения и паники. Он попытался вырваться, дёрнуть головой, но пальцы Бана держали его с железной хваткой. Он был беспомощен. Он почувствовал влажность, странный привкус, а затем — новую, взрывную боль прямо во рту. В тот момент, когда их языки соприкоснулись, Бан сомкнул челюсти. Не свои, а словно управляя челюстями Капитана извне, или используя какую-то иную силу. Ощущение было чудовищным: острый, режущий удар, разрыв плоти изнутри. Бан отстранился. И Капитан промычал, вернее, попытался что-то издать в тот момент, когда почувствовал, что часть его собственного языка откушена, вырвана почти с корнем. Это был сдавленный, хриплый звук, полный ужаса и новой, невыносимой боли. Он тут же закашлялся, судорожно, всем телом. Из его рта хлынула тёмная, густая субстанция в огромном количестве. Его тошнило и рвало этой собственной «кровью», смешанной теперь с фрагментами повреждённого кода. Он согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, его тело сотрясали спазмы. Он чуть не задыхался, но это было иллюзорное ощущение. Захлебнуться или умереть от нехватки воздуха он не мог — лёгких-то не было. Но от этого было не легче. Отвратительное чувство насилия, вторжения, поругания его целостности на таком интимном уровне смешивалось с физической агонией. Отвратительный поцелуй. Отвратительные прикосновения. Отвратительная, бессмысленная жестокость, не направленная ни на допрос, ни на получение данных, а, казалось, совершаемая ради самого процесса. В его груди ядро системы застучало чаще, бешено, в паническом ритме, не совпадающем с холодными попытками анализа. Оно билось, как загнанное в угол животное, посылая по всем каналам один примитивный, мощный импульс: бежать. Сбежать отсюда побыстрее. Любой ценой. Бан, не дожидаясь никакой реакции, двинулся дальше. Он резко, с силой раздвинул ноги Капитана, которые всё ещё были частично стянуты верёвками. Хлопок рвущихся волокон прозвучал отчётливо. Капитан больно ударился спиной о пол, и новый толчок заставил его закашляться снова, выплёвывая остатки субстанции. Бан опустился сверху, поставив одно колено рядом с телом Капитана. Он положил ладонь прямо на его грудь, поверх белого костюма, теперь испачканного и порванного. — Хочешь поиграть ещё? — спросил он, его голос звучал тихо, почти интимно, в полной противоположности тому, что он только что сделал. Капитан ничего не ответил. Он просто плотно зажмурил свой единственный глаз. Ему сейчас было не до слов, не до игр. Внутренняя паника, вызванная предыдущим актом насилия, ещё бушевала. Нужно было успокоить хаотичный ритм циркуляции кода, замедлить бешеное, аварийное биение ядра, которое навязчиво, как тикающая бомба, подталкивало его не к анализу или контратаке, а к единственному примитивному желанию — бежать, любой ценой. Но времени на успокоение не дали. Капитан почувствовал новое, острое давление на левое колено. Затем — знакомое, леденящее проникновение. Кончик шуруповёрта с силой вдавился прямо в цифровой сустав, в самое уязвимое место соединения. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Это был удар по ключевой опорной точке, по системе управления конечностью. Капитан не сдержался. Он громко, отчаянно закричал. Звук был чистым, нефильтрованным выражением агонии. Затем крик сменился прерывистым, хриплым дыханием и тихими, неконтролируемыми постанываниями. Слишком больно. Давление на эту чувствительную, важную точку было невыносимым. Он уже не выдерживал. Ему было больно! Тело кричало об этом каждым своим фрагментом. И Бан начал именно с левой ноги. Капитан, почувствовав, что верёвки на ногах ослабли после разрыва, инстинктивно попытался дёрнуть левой ногой. Он хотел ударить Бана, сбить оружие, сделать хоть что-то, чтобы остановить это. Но Бан был быстрее. Он тут же всей своей массой прижал левую ногу Капитана к полу, зафиксировав её. Затем, держа шуруповёрт в ране, он с короткого, мощного замаха ударил сверху по самому колену, по боковой его части. Раздался громкий, смачный, цифровой хруст. Ощущение было ужасающим — будто вся структура сустава сложилась, сплющилась, превратилась в бесформенную массу повреждённого кода. Капитан снова вскрикнул, но на этот раз звук был более слабым, надломленным. Он внутренне корил себя за эту новую вспышку слабости. За то, что не смог больше сдерживаться. А тем временем его методично превращали в инвалида. Колено левой ноги теперь было полностью разрушено, смято. Он больше не чувствовал ногу. Не мог пошевелить ей, послать управляющий импульс. Связь была оборвана, конечность висела мёртвым, болезненным грузом. Что заставляет его кричать? Почему он не может сосредоточиться? Вопросы метались в его повреждённом сознании, не находя ответа. Почему всё мельтешит перед глазами, почему мысль не может выстроить чёткую цепочку, почему вместо анализа — только хаос ощущений и этот всепоглощающий ужас? И тут Бан задал вопрос. Он произнёс его тихо, с странной, почти сочувствующей интонацией, которая была страшнее любой насмешки. — Тебе страшно, да? Осознание ударило по Капитану с силой физического удара. Ему страшно. Это была та самая эмоция, которую он до последнего отказывался признавать. Самая слабая, самая бесполезная из всех. Страх никак не поможет Идолу. Он не поможет сохранить жизнь в случае опасности — для этого есть расчёт и протоколы. Он не поможет защититься — для этого есть сила и анализ. Наоборот, страх перевешивает разум, запускает хаос в мыслях и действиях, парализует волю, заставляет совершать ошибки. Зачем его создатели вписали это в его код? Зачем снабдили его такой разрушительной, бесполезной функцией? В этот момент, глядя на искажённое болью и ужасом отражение своего единственного глаза в чёрной маске Бана, он не хотел победы, не хотел мести. Он хотел только одного: чтобы всё это закончилось. Прямо сейчас. Любой ценой. Бан медленно опустил шуруповёрт, и его внимание переключилось на что-то иное. Он поднёс руку к своей собственной чёрной прямоугольной маске. Его пальцы, казалось, погрузились в её поверхность, и когда он отвёл руку, между ними заструился, переливаясь зелёно-фиолетовыми всполохами, живой кусок того самого вирусного кода. Он висел в воздухе, пульсируя, как маленькое, болезненное сердце. — Хочешь, сделаю приятнее? — спросил Бан, его голос приобрёл слащавые, заискивающие нотки, контрастирующие с только что причинённой жестокостью. Капитан, оглушённый болью, униженный, с разорванным языком и разбитыми конечностями, лежал и молчал. Но что-то внутри, какая-то последняя, тлеющая искра его воли, воспламенилась от этого тона, от этого предложения. Эмоции, которые он так презирал, вырвались наружу, обойдя все фильтры. — Отвали! — вырвалось у него. Голос был хриплым, надтреснутым, искажённым повреждениями, но он прозвучал с неожиданной силой. Слово эхом разнеслось по пустому, просторному помещению, отразилось от невидимых стен и вернулось к ним приглушённым шёпотом. Наступила гробовая тишина. Даже едва уловимое шипение деформирующегося кода в руках Бана казалось поглощённым этой внезапной тишиной. Ни дыхания, ни стона, только отзвук его собственного голоса. Бан застыл на мгновение. Затем его губы под маской растянулись в ещё более широкую, довольную улыбку. — Так ты говорить всё-таки умеешь, да? — произнёс он с искренним, зловещим удовольствием. Капитан понял с леденящим ужасом, какую чудовищную ошибку только что совершил. Что это было? Он сказал раньше, чем успел подумать. Раньше, чем смог проанализировать последствия. Эмоция — гнев, отвращение, что угодно — взяла верх над холодным расчётом. Что с ним происходит? Как это остановить? Как вернуть себе контроль, загнать эти хаотичные всплески обратно в тёмный угол и вновь привести свой разум в рабочий, аналитический порядок? Но времени на раскаяние не было. Бан, получив долгожданную вербальную реакцию, пришёл в движение. Он направил кусочек вирусного кода, висящий у него между пальцев, к груди Капитана. Сначала он просто водил пальцами в воздухе в нескольких сантиметрах от тела, игриво перебирая ими, словно рисуя невидимые узоры на его коже. Ощущение было странным, почти щекотливым, но не неприятным. Это сбивало с толку. Затем Бан поднял ладонь чуть выше и сложил пальцы в своеобразный жест: указательный и средний пальцы были вытянуты вперёд, остальные поджаты. Он направил эти два пальца прямо в центр груди Капитана, туда, где у живых существ находилось бы солнечное сплетение — узел нервных окончаний. И код последовал за жестом. Он струился с его кончиков, как водопад или луч направленного света, и устремился точно в указанную точку на груди Капитана. В момент соприкосновения Капитан почувствовал… приятное тепло. Оно было глубоким, проникающим, разливающимся от точки контакта волнами по его искалеченному телу. Оно гасило остроту других болей, создавая странный, контрастный фон. Бан начал медленно, с театральной ленью, водить рукой из стороны в сторону, как дирижёр, покачивая запястьем. Он будто искал правильный угол, нужное давление этим потоком кода. И с каждым движением ощущение внутри Капитана менялось, усиливалось. Капитан до крови впился зубами в свою уже повреждённую нижнюю губу, пытаясь заглушить новый, отвратительный звук, который мог вырваться. Он резко отвернулся, его дыхание, и без того неровное, участилось, стало поверхностным и прерывистым. Отвратительно. Почему он чувствует, что ему приятно? Почему в его системе возникает это тёплое, успокаивающее ощущение, когда в него внедряют явно враждебный, чужеродный код? Почему есть это подсознательное, глубинное желание, чтобы Бан нашёл ту самую «точку», которую ищет, чтобы это тепло стало ещё сильнее, ещё глубже? Тепло разливалось, приятное, почти блаженное, по его изуродованному телу, по разбитым ногам, по вытекшему глазу, по разорванному рту. И это было отвратительнее любой боли. Это было предательством собственного тела, собственной системы. Бан, видимо, прекрасно понимал, что творится внутри его жертвы. Он совмещал приятное с болью, создавая невыносимые эмоциональные качели. От этого Капитана начало тошнить уже на новом, психологическом уровне. Его рвало от контраста, от осознания того, что источник удовольствия и источник страданий — одно и то же. А Бану, судя по его довольной позе, только и было приятно наблюдать, как Капитан корчится, стараясь подавить стоны — но теперь уже не только от боли, но и от навязываемого, нежеланного удовольствия. В него внедряли вирус, разрушали его изнутри, а его собственная система почему-то реагировала на это блаженством. Капитан не понимал этих ощущений. Они не вписывались ни в какие логические схемы, не имели объяснения в его базе данных. Это был сбой, ошибка, вторжение в самую основу его программирования, и он был абсолютно беспомощен перед этим. Бан, водивший пальцами в воздухе, вдруг замер. Его движения стали точными, уверенными. Он будто нащупал невидимый выступ, невидимый выключатель в цифровом теле Капитана. Его улыбка под маской стала ещё шире, ещё самодовольнее. Затем он опустил сложенные пальцы чуть ниже первоначальной точки на груди. Он не просто указал, а надавил. И вирусный код, струившийся с его кончиков, последовал этому движению. Он не просто проникал в поверхность, а ушёл глубже, под неё, внутрь структуры, будто нажимая на какую-то скрытую, внутреннюю кнопку. Капитан вздрогнул всем телом. Это был резкий, непроизвольный спазм, противоречащий его воле. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от пола на несколько сантиметров. Он выгнулся, когда вирус вошёл глубже, нашёл свою цель. Его тело реагировало на это вторжение с невероятной, животной интенсивностью, полностью игнорируя команды, идущие от его подавленного сознания. Ощущения были двойственными, разрывающими на части. Каждое микродвижение Бана, каждый сдвиг пальцев, который передавался внутрь через поток кода, вызывал два противоположных сигнала. С одной стороны — острая, режущая боль от вторжения чужеродной программы в самые глубинные слои его данных. С другой — волна того же самого, парадоксального, глубокого удовольствия, которое, казалось, исходило из самого эпицентра этого вторжения. Боль и наслаждение сплетались в один невыносимый клубок. Это было невыносимо. Его тело было полем битвы, где сражались чужая воля и его собственные повреждённые системы. Капитан шумно, с присвистом дышал, его грудь быстро поднималась и опускалась. По всему телу пробегала мелкая, непрекращающаяся дрожь, как у человека в сильном ознобе. И здесь Бан начал двигать пальцами вверх и вниз. Это было уже не поиском, а целенаправленным действием. Ощущения у Капитана от этих движений были мучительно яркими. Когда пальцы шли вверх, казалось, что внутри него что-то поднимается, тянется, вызывая одновременно щемящую боль и пронзительное, почти болезненное удовольствие. Когда они шли вниз — то же самое ощущение скольжения и давления, но в обратном направлении, глубже, с ещё большей силой. Это было похоже на то, как если бы кто-то водил раскалённой иглой по самым чувствительным внутренним проводам, и каждый контакт вызывал короткое замыкание, которое мозг воспринимал и как удар током, и как вспышку эйфории. Капитан не сдержался. Сквозь стиснутые, окровавленные зубы вырвался тихий, сдавленный стон. Он был полон не только боли, но и отчаяния, стыда, полной потери контроля. Это было слишком неправильно! И невыносимо на самом фундаментальном уровне. Бан продолжил, делая движения сильнее, увереннее, толчки стали более резкими. После нескольких таких сильных, глубоких толчков, когда очередная волна двойственного ощущения накрыла его с головой, Капитан на последнем из них рефлекторно, с силой, превозмогая общую слабость и боль в других местах, снова выгнулся. Он выгнулся, пытаясь хоть как-то разорвать эту связь, заглушить эти ощущения физическим движением, создать другую, отвлекающую боль. Затем его тело обмякло, спало обратно на пол. И из его груди вырвался ещё один звук. Тихий, дрожащий, протяжный стон. В нём не было уже ни сопротивления, ни гнева. Только истощение, капитуляция перед натиском невыносимых ощущений. Капитан ослаб. Он просто лежал, раскинувшись на холодной поверхности, и тяжело, прерывисто дышал. Его единственный глаз был широко открыт, но смотрел в пустоту, ни на чём не фокусируясь. Внутри, в тишине своего сознания, он корил себя. Корил за каждый звук, за каждую реакцию, за то, что не смог выдержать, не смог сохранить ледяное безмолвие до конца. Он презирал свою слабость. Но одновременно, где-то на заднем плане, работала холодная, реалистичная часть его разума. Она понимала. Он не выдержал бы такую боль долго. Он был реалистом. Он понял это сразу, ещё в библиотеке, когда от одного ранения в ногу всё его тело отозвалось волной нового, непривычного страдания. Его система не была предназначена для длительного, интенсивного болевого воздействия. Она была сконструирована для эффективности, а не для выносливости к пыткам. Долго терпеть он действительно не смог бы. Это был не вопрос силы воли, а вопрос конструкции. И это осознание, хоть и логичное, не приносило никакого утешения, лишь добавляло горечи к унижению. Бан отряхнул руку, сбрасывая с пальцев остатки вирусного кода, который тут же растаял в воздухе. Он казался уставшим, его поза стала более расслабленной, почти скучающей. Он лениво опустил палец в небольшую кровавую лужицу, образовавшуюся рядом с Капитаном, и начал водить им по полу, рисуя бесформенные узоры. Создавалось впечатление, что у него закончились идеи. Поэту мучительства, казалось, на время покинуло вдохновение. Он просто сидел, размышляя, что ещё такого сделать, чтобы стало ещё хуже, ещё изощрённее. Затем его взгляд, блуждавший по комнате, остановился на искромсанном животе Капитана. Там, среди разорванных тканей и вытекшей субстанции, торчали тонкие, светящиеся неоновым светом провода — часть его внутреннего эндоскелета или силовых каналов. Бан потянулся к одному из них. Его движение было неторопливым, почти небрежным. Пальцы обхватили тонкий, упругий провод. Капитан дрогнул всем телом от этого прикосновения. Из его груди вырвался слабый, надломленный всхлип. Он не кричал, не сопротивлялся. Он просто устал. Бесконечно устал. Всё его существо жаждало одного — чтобы это закончилось. Он хотел отдохнуть подальше от этой комнаты, от этого существа, привести свои разрозненные, повреждённые мысли в хоть какой-то холодный, логический порядок и просто подумать. Он знал — он не выдержит ещё одного раунда. Его мысли, вопреки воле, унеслись прочь. Он вспомнил Бана. Настоящего Бана, колючего, раздражительного, но своего. Других Идолов. Да, они могли быть некомпетентными, как Лайк, или слишком мягкими, как Хэппи, или сосредоточенными только на своих задачах, как Вики. Пусть даже только Вики выполняла свою работу абсолютно чётко и исправно, но при этом тоже имела какие-то чувства, что казалось Капитану излишеством. Но сейчас он хотел оказаться среди них. Среди этих несовершенных, но знакомых сущностей. Гораздо больше, чем оставаться здесь, один на один с этой бездушной, жестокой программой.

Нет, подождите.

Холодная искорка прорезала туман усталости. Почему он так отчаялся? Зачем он позволил себе думать о бегстве, о капитуляции, вместо того чтобы искать выход? Это была ловушка, очередная — ловушка истощения и отчаяния. И в этот момент ему в рот сунули что-то. Это был комок, скрученный из того самого неонового провода, который только что торчал у него в животе. Бан выдернул кусок и скомкал его в липкий, упругий узел. Ощущение во рту было отвратительным. На вкус и на ощупь это было хуже всего предыдущего. Провод был скользким от субстанции, холодным, и его структура напоминала резину, смешанную с металлом. Это было похоже на то, как если бы кошку заставили съесть комок собственной вырванной шерсти, который она только что выплюнула. Капитан попытался выплюнуть эту гадость, но Бан действовал быстро. Он крепко схватил Капитана за подбородок, его пальцы впились в кожу. Он потянул голову назад, запрокидывая её, и одновременно сжал челюсти сбоку, заставляя их сомкнуться. Капитану ничего не оставалось. Он не мог выплюнуть комок, челюсти были зажаты. Он не мог и держать его во рту — начинал задыхаться, паника подступала к горлу. А в его положении паника была смерти подобна. Она бы окончательно уничтожила последние остатки ясности мышления, и так затуманенного болью и истощением. С огромным, почти физическим усилием воли, сквозь волну тошноты, Капитан сглотнул. Гадость пошла вниз. Он чувствовал, как этот холодный, скользкий, негнущийся комок с трудом продвигается по его горлу, оставляя после себя ощущение липкой плёнки и металлического привкуса. Это было невыносимо противно. Бан, довольный, отпустил его подбородок. Свободной рукой он медленно провёл пальцем по телу Капитана, от груди вниз. Движение было почти ласковым, исследующим. Он добрался до развороченного, бесформенного колена, и его пальцы сжались вокруг него. Нога Капитана, даже будучи парализованной, дёрнулась в слабом, непроизвольном спазме от этого болезненного сжатия. Затем Бан что-то сделал внутри разрушенного сустава. Раздался тихий, хрустящий звук. Когда он разжал пальцы, на его ладони лежало несколько острых, светящихся осколков. Это были фрагменты цифровой коленной чашечки или части эндоскелета, вырванные из массы. Он рассматривал их на ладони, словно драгоценные камни. Затем, не торопясь, по одному, он начал их вставлять обратно в тело Капитана. Но не на свои места. Первый острый осколок он ввёл в пылающую от внутреннего вмешательства грудь Капитана, чуть левее центра. Второй — в щёку, под скулу. Третий — в другое место на груди. Бан специально выбирал места, которые казались особенно чувствительными, судя по предыдущим реакциям, или просто те, что были ещё не тронуты. Он вводил острия не глубоко, а как небольшие, тонкие иглы, которые впивались и оставались торчать, создавая новые, локализованные очаги постоянной, ноющей, колющей боли. Каждое введение сопровождалось новым вздрагиванием, новым сдавленным звуком. Это была уже не буря, а методичное засевание его тела семенами непрекращающегося страдания. Капитан начал судорожно искать глазами хоть что-то в окружающей его абсолютной темноте. Его единственный зрачок металически бегал из стороны в сторону, скользя по неразличимым теням, пытаясь найти точку опоры, слабое место в стене, любой предмет, любой луч света, который мог бы стать ключом, намёком, возможностью. А Бан тем временем взял в руку шуруповёрт. Он просто поднял его с пола. Одно это движение заставило всё тело Капитана содрогнуться в едином, непроизвольном спазме. Его мышцы напряглись до предела, предвосхищая новую боль. Только не снова! Внутренний вопль отчаяния пронзил его сознание. Бан поднёс шуруповёрт прямо к его лицу, так близко, что Капитан видел каждую царапину на его чёрном корпусе, каждый мерцающий пиксель кода. Он заговорил, его голос стал тихим, почти ласковым, что было страшнее любого крика. — Что-то ты слишком много смотришь, куда не надо, куколка… И он нажал кнопку. Шуруповёрт жужжаще заработал, вибрация передалась по воздуху и отозвалась в каждом повреждённом нерве Капитана. Волна чистого, животного страха поднялась из самой глубины его груди, сдавила горло, затуманила мысли. Вот сейчас. Сейчас он потеряет последний глаз. Он станет полностью слепым, беспомощным, окончательно ослабеет. Он не сможет видеть противника, не сможет искать выход, не сможет планировать. Это будет конец. Полная, беспросветная капитуляция. Перед его внутренним взором, будто в предсмертной агонии, пронеслись обрывки воспоминаний. Всплыл образ Хэппи — Идола поиска, пиксельного пса, которого он сам запечатал в архив. Сейчас, иронией судьбы, именно Хэппи мог бы ему помочь, найти слабость, путь к спасению. Почему он сейчас, в этот последний миг, жалеет обо всех своих жёстких решениях, о своей холодности? Почему раскаяние пришло именно сейчас, когда уже поздно? И тут, сквозь ком в горле, сквозь парализующий ужас, из его груди вырвался звук. Дрожащий, надтреснутый, едва слышный голос. — Прекрати… Бан тут же притормозил движение руки со сверлом. Он склонил голову набок, изображая искреннее любопытство и глухоту. — Ты что-то сказал? — спросил он, и в его тоне звучала ядовитая насмешка. Но панический страх перед неминуемой слепотой уже полностью затмил разум Капитана. Мир перед его единственным глазом поплыл, закружился, потерял чёткость. Из его горла вырвался тихий, сдавленный всхлип. Затем ещё один. И ещё. Они переросли в прерывистое, дрожащее дыхание, которое он уже не мог контролировать. По его щеке, из-под края повреждённого века, что-то начало стекать. Что-то жидкое и прозрачное. Капитан не понимал, что это. Может, это снова вытекает субстанция, но из нового места? Может, это просто вода, конденсат от перегрузки систем? А вот Бан увидел. Он наклонился, изучая лицо жертвы. — Оу-у… — протянул он с преувеличенным удивлением. — Чего ж ты плачешь? Слова прозвучали как удар. Капитан не понял сразу. Плачет? Он? Потом до него дошло. Это были слёзы. Ещё одна бесполезная, унизительная функция, вшитая в его код. Вода просто стекала по его лицу, смешиваясь с тёмными потёками крови и грязью, образуя на коже странные, размытые узоры. Его плечи подрагивали, то поднимаясь в такт судорожным вдохам, то бессильно опускаясь. Он сдался. Сдался на волю этим примитивным, глупым эмоциям, которые теперь вырвались наружу, как из прорванной плотины. Как это глупо. Как это безнадёжно. Бан, наблюдая за этим, снова надавил пальцем на центр его груди, на солнечное сплетение. От этого прикосновения, смешивающего боль с эхом странного удовольствия, Капитан невольно тихо заскулил. Ещё один жалкий, унизительный звук. Лишь бы не видеть это сверло перед своим глазом, лишь бы хоть на секунду скрыться от неминуемой угрозы, Капитан резко, с силой, отвернулся в левую сторону, зажмурившись. Но подождите. В последний миг, перед тем как веки сомкнулись, его размытый, затуманенный взгляд что-то зацепил. Что-то мелькнуло на краю поля зрения, там, куда он повернулся. Сердце, вернее, его ядро, ёкнуло. Он широко открыл свой единственный глаз в полном, ошеломлённом недоумении. Взгляд, преодолевая пелену слёз и боли, сфокусировался. Он увидел его. Свой штифт. Тот самый белый стержень. Он лежал среди каких-то тёмных, бесформенных коробок или обломков в углу комнаты. Капитан до этого не замечал их, его внимание было полностью приковано к мучителю. Но сейчас, на фоне чёрной как смоль комнаты, этот слабо светящийся белый стержень выделялся как маяк. Руки Капитана, всё ещё связанные за спиной, сами собой, почти рефлекторно, начали ощупывать верёвку и её узлы…