Шуруповёрт

Бан смотрел на происходящее. Он видел всё это изнутри, но был абсолютно беспомощен, заперт в углу собственного сознания, как узник за толстым стеклом. И сейчас, глядя на Капитана, на эти слёзы, на это абсолютное унижение и страдание, он почувствовал нечто новое, чудовищное. В его цифровой груди возникла странная, леденящая пустота. Она была не просто отсутствием чувств, а ощущением вывернутости наизнанку, потери всякой опоры. Мысли, его собственные, яростные и отчаянные, будто натыкались на невидимую, плотную стену. Они не могли пробиться наружу, к управлению телом. Их блокировал чужой, враждебный источник — Паразит, который сейчас контролировал каждую мышцу, каждый сигнал. Будь ему подвластна мимика, его лицо застыло бы в немом, шокированном ошеломлении с широко раскрытыми глазами. Но его лицо, его черты, были подчинены чужой воле, скрыты за маской. Внутри же бушевала буря. Ему было плохо. Физически плохо, хотя физического тела у его сознания не было. Это была душевная, системная тошнота от картины, которую он был вынужден наблюдать. Как его собственными руками, руками, которые должны были наводить порядок, удерживают и мучают другого Идола. Пусть Капитан был той ещё занозой, высокомерным и холодным придурком, но он явно не заслуживал такой участи. Никто не заслуживал быть разобранным на части, униженным до слёз и доведённым до такого отчаяния. Он не мог ничего сделать. Ни крикнуть, ни дёрнуться, ни закрыть глаза. Он был лишь пассивным зрителем в самом страшном спектакле, где главную роль играло его собственное тело. Эта полная беспомощность была хуже любого наказания, которое он когда-либо выносил аватарам. Ситуация казалась настолько безвыходной, что в той самой пустоте в груди начал медленно, но неотвратимо подниматься ком. Это была не просто злость. Это была концентрированная, бессильная ярость. Она клокотала, как лава, но не находила выхода, упираясь в ту же непроницаемую стену. Она сжимала его виртуальное существо изнутри. Но Бан знал. Он чувствовал. Паразит тоже это чувствовал. Эти всплески ярости, эта борьба воли не проходили незамеченными для того, кто захватил контроль. Чужой код вытеснил его, занял его место, но полностью стереть его, заглушить до конца, видимо, не мог. Он всё ещё был здесь. И это была его единственная точка опоры. Слёзы Капитана, эти прозрачные, беспомощные капли, стали последней каплей. Они словно разбудили в нём что-то дремавшее, примитивное и яростное. Он, что, вот так всё и оставит? Будет просто смотреть, как это существо, этот выродок, использует его оболочку для таких вещей? Нет… Нет! Это невозможно принять. Неужто этот Паразит думает, что контролирует абсолютно всё? Неужто нет никакой лазейки, никакой возможности хоть что-то сделать, хоть как-то повлиять? Вопросы метались в его запертом сознании. Но тут Паразит, словно опередив его мысленный вызов, резко двинулся. Он не обратил внимания на слёзы. Его рука, всё та же, что только что вызывала и боль и странное удовольствие, резко засунулась под тело Капитана. Пальцы нашли предплечье, выхватили его, зажав в железной хватке. Бан внутри аж вздрогнул от этой внезапности. Паразит разглядел микродвижения! Те самые, едва уловимые попытки Капитана ощупать верёвки за спиной после того, как он увидел штифт. Это какие невероятные сенсоры надо было иметь, чтобы заметить такое! Ах, да… Те самые, что принадлежали ему, Бану. Его собственные, отточенные за годы наблюдения за нарушителями, сенсоры теперь использовались против того, кто пытался сопротивляться. Каждая цифровая нить, каждая строка кода в потоках его сознания закричала в едином порыве. Кричала о том, чтобы разорвать, растерзать, стереть в пыль этого наглеца, который устроился в его же голове. Ярость достигла пика, став почти осязаемой. А Паразит тем временем принялся за новое дело. Он нашёл откуда-то несколько коротких, острых шурупов. Он приложил раскрытую ладонь Капитана к полу, прямо поверх одной из досок или панелей, и, не церемонясь, приставил кончик шурупа к тыльной стороне ладони, рядом с костяшками пальцев. Бан внутри пропустил этот момент. Он был слишком поглощён собственной бессильной злобой, и это промедление мысленно вызвало у него новый приступ ярости, на этот раз направленной на самого себя. За то, что упустил, за то, что не сфокусировался. И вот Паразит начал вкручивать. Шуруповёрт жужжал, шуруп с противным скрипом входил в цифровую плоть ладони, проходя её насквозь и вгрызаясь в пол под ней. Капитан издал тихий, шипящий звук, полный новой боли, и всё его тело задрожало. А потом… Потом Паразит, вкрутив один шуруп, взялся за кожу на краю ладони. Какой-то немыслимой силой он начал её отдирать, подцеплять и отрывать от плоти.

Нет!

Беззвучно закричал Бан внутри. Как он только мог допустить такое? Чтобы кто-то, пусть даже этот белобрысый зазнайка, так страдал прямо перед ним, с его молчаливого согласия, по воле его же рук? Это не шло ни в какое сравнение с его обычной работой. Когда он банил аватаров, они потом иногда писали жалобы, ныли, даже плакали в сообщениях, утверждая, что их забанили несправедливо, хотя доказательства были налицо. Это вызывало у него раздражение, досаду, но никогда — такого леденящего ужаса и сострадания. В этот миг, глядя на эти страдания, вся его злость, всё его отчаяние сплавились в одно чёткое, неоспоримое желание. Он порвёт этого выродка. Он разорвёт этого Паразита на битые файлы и пиксели, выскребет его из каждого уголка своего кода, даже если это будет последним, что он сделает. Он не позволит этому продолжаться. Ни секунды больше. Бан ушёл глубоко в себя. Он отключился от внешнего мира с таким усилием воли, какого никогда прежде не испытывал. Он игнорировал мычание Капитана, доносившееся словно из-за толстого стекла, заглушал навязчивый шум работающего шуруповёрта, пытался не слышать тот отвратительный, хлюпающий звук, который означал, что с тела Капитана отслаивается что-то, чего отрывать не должны. Он просто сосредоточился. Всё его существо, всё его подавленное сознание, обратилось внутрь, в самую свою глубинную суть. Он мысленно закрыл глаза, хотя его реальные сенсоры чётко, с неумолимой жестокостью, продолжали фиксировать каждое движение его рук, каждую судорогу жертвы, не давая ему забыть, где он находится. И тогда перед его внутренним взором застелилась странная пелена. Она отделила его от реальности. Где-то там, за этой пеленой, шла борьба. Капитан, вырвав одну руку, возможно, из-за действий Паразита, начал что-то предпринимать, верёвки ослабли. Но Бан этого уже не видел и не воспринимал. Он погружался. Его собственное сознание, которое до этого было просто чёрным, беспомощным пятном, стало обретать форму. Сначала это был лишь смутный силуэт, но затем он проявился ярче, очерченный ярко-зелёным, светящимся контуром. Это был он. Его собственный образ. Когда Бан попытался открыть глаза — свои внутренние, метафорические — он увидел перед собой… ничего. Ни стен, ни пола, ни света в привычном понимании. Но он увидел себя. Свои собственные очертания, стоящие в пустоте. А вокруг, едва уловимо, почти невидимо, бежал код. Бесконечные потоки цифровых символов, строк, скриптов. Они двигались в разных направлениях, то вниз, как водопад, то вверх, спиралями, то просто вибрировали на месте. Это было пространство, где не было ни тьмы, ни света в привычном смысле — это было внутреннее сознание, цифровое подполье его собственного «я». Здесь обретала форму только та реальность, которую ты видел и на которой концентрировался. Бан сам удивился такому повороту событий. Он слышал, как аватары иногда описывали подобные состояния: галлюцинации, сны, вход в транс во время глубокой медитации или серьёзных сбоев. Он никогда не думал, что испытает нечто подобное. Он ощущал странную невесомость. Его виртуальное тело не чувствовало привычного давления пола или притяжения. Вокруг был вакуум, полное отсутствие сопротивления среды. И всё же он стоял. Он ощущал опору под ногами, но это была не поверхность. Это было скорее твёрдое намерение, убеждение, что он должен стоять, а не парить. Ощущение было крайне противоречивым и сбивающим с толку. Каким образом он это сделал? Что вообще произошло? Мысли проносились хаотично. Бан тут же попытался крикнуть, проверить себя. — Э-э-эй! — мысленно выкрикнул он, хмурясь от полного непонимания. Он не услышал своего голоса. Вернее, услышал, но звука как такового не было. Его голос был беззвучным, но при этом абсолютно родным и ясным. Это было похоже на то, как слышишь собственные мысли — нет звуковой дорожки, но есть полное, чёткое понимание произнесённой речи внутри головы. А что, собственно, он должен был сделать? Бан растерянно огляделся. Он ничего не помнил о том, как сюда попал, или зачем. Последнее воспоминание… Его не было. Вернее, память в целом была при нём, но вырвать из этого калейдоскопа образов и ощущений чёткий, логичный фрагмент он не мог. Было лишь одно, неоспоримое, давящее чувство: он должен что-то сделать. Срочно. Важно. Но что именно? Бан начал вертеть головой, пытаясь найти хоть какую-то точку в этой пустоте, на которой можно было бы сфокусироваться, которая дала бы подсказку. Но ничего. Абсолютная пустота, нарушаемая лишь бегущими потоками кода, которые невозможно было рассмотреть в деталях. С ним было только это навязчивое, неопределённое ощущение долга, задачи, которую он не мог расшифровать. Перед его внутренним взором будто висела пелена, всё было расплывчатым и непонятным. Лишь странная темнота, вибрация и рябь вокруг, да и то еле заметная. Если пытался на ней сосредоточиться, она тут же расплывалась, превращаясь в сплошную мглу. Но краем глаза он всегда видел, как вокруг что-то дрожит и бежит. То вниз, то вверх, без определённого направления. Это напоминало капли дождя на стекле или кружащийся снег в метель, когда невозможно понять, откуда он летит и куда. Бан снова крикнул, на этот раз его беззвучный голос прозвучал растерянно и потерянно. — Что происходит?.. Всё это должно было его злить. Должно было вызывать бешенство от беспомощности. Но странно — Бан не ощущал эмоций напрямую. Вернее, он их идентифицировал. Он понимал, что испытывает злость, отчаяние и растерянность. Но это были просто ярлыки, холодные констатации, как данные в отчёте. Они не влияли на его состояние, не сжимали ему «грудь», не заставляли дёргаться. Они были просто фоном, чужими, наблюдаемыми со стороны. Движение руками он тоже не ощущал физически. Но он точно знал, что водит ими перед собой. Он видел глазами, как рябь перед ним менялась, как по его чёрному, зелёно-очерченному телу пробегал слабый свет, пытаясь выделить детали, словно художник, прорисовывающий контур на чёрном холсте. — Как мило, — произнёс он про себя, и в его беззвучном голосе явно звучал тяжёлый, саркастичный вздох. Пытался ли он подражать чувствам? Похоже, что да. Ощущал ли он что-то настоящее? Нет. Лишь этот странный, отстранённый фон, будто где-то рядом стоял другой аватар и переживал эти эмоции, а Бан лишь считывал их данные. Он ещё раз огляделся, поворачиваясь на месте в этой бесконечной пустоте. Но ничего не обнаружил. Никого. Кроме него самого, его зелёного силуэта и бесконечного, беззвучного потока кода, который был самой тканью этого места. Он был абсолютно один. Бан пошёл дальше. Он сделал шаг в пустоту, пытаясь исследовать это странное внутреннее пространство. Но ничего не изменилось. Он как будто шёл, прикладывал усилия, но оставался на том же самом месте. Это было похоже на скольжение по идеально гладкому льду — ловко удерживая равновесие, но не сдвигаясь с точки. Раздражение начало нарастать где-то на задворках его сознания. Он отчётливо идентифицировал это чувство как раздражение, хотя и не ощущал его физически. Это было просто знание, холодная констатация: «текущее состояние — раздражение». Тогда Бан ускорил шаг. Он заставил себя двигаться быстрее, его виртуальные ноги заносились в беге по несуществующей поверхности. Затем он перешёл на бег. Он бежал изо всех сил, концентрируясь на желании двигаться вперёд, в никуда. И вдруг — удар. Со всей дури, с набранной скоростью он врезался во что-то невидимое. Удар пришёлся прямо в лоб. Ощущение было резким, ошеломляющим, хотя боли как таковой не было. Было чувство столкновения с непреодолимой преградой. — Эй, это что!? — грубо выкрикнул он своим беззвучным внутренним голосом, потирая лоб. Затем он присмотрелся, точнее, почувствовал то, что перед ним. Это было нечто. Данные, тот самый код, который до этого бежал вокруг бесформенными потоками, здесь выстроился и замер. Они образовали целую стену. Она не была видимой в обычном смысле, но он ощущал её присутствие, её плотность. Она уходила ввысь и в стороны, не имея видимого конца или края. Бан просто смотрел на это. Код здесь замер абсолютно, перестал двигаться от слова совсем. Он не шевелился, не мерцал, был статичен, как замороженная река. Что это вообще такое? А что такое код? Цифры? Символы? Ой, нет… Мысль споткнулась. Похоже, он начал потихоньку забывать даже базовые вещи. Слова вертелись на языке его разума, но вытащить их и произнести, назвать явление — не получалось. Он помнил смысл, общее представление, но конкретное название, термин — ускользало. Как будто функция воспроизведения информации в его памяти дала сбой. Бан стал копошиться у себя в волосах виртуальными руками, совершая механическое движение, словно это могло вызвать перед глазами хоть какой-то фрагмент воспоминания или прояснить мысли. Ничего. Он помнил всё. Или, скорее, чувствовал, что всё помнит. Но доступ к этим воспоминаниям был заблокирован, как будто они лежали за толстым слоем стекла. Можно видеть очертания, но нельзя потрогать. Как странно… Бан немного согнулся в теле, затем выпрямился, тяжело вздохнув. Он посмотрел на стену. Собственно, почему она здесь? Внутри него возникло чёткое, необъяснимое чувство, что её быть не должно. Это было вторжение, помеха, барьер на его собственной территории. Тогда Бан протянул ладонь и ткнул пальцем прямо в эту стену из замершего кода. В месте касания поверхность пошла рябью. Это было похоже на то, как трогаешь поверхность воды — от точки соприкосновения во все стороны расходились круги, волны искажения. Они расширялись, постепенно рассеиваясь в плотной массе кода, пока поверхность снова не становилась ровной. Бан лишь шумно, беззвучно выдохнул. — Ха… Это могло быть началом смеха, а могло — первым звуком надвигающегося безумия. Но с его губ больше ничего не сорвалось. Он почесал щёку, стоя и разглядывая это нечто перед собой. Ничего не поделаешь… Придётся как-то обойти этот барьер. Нутро, какая-то глубинная интуиция, будто подсказывало, что что-то либо внутри этой стены, либо прямо за ней находится слишком важное, чтобы просто взять и упустить. Или… отпустить? Он даже в словах начал путаться. Но что странно — паники не было. И гнева тоже. Стоя на границе перед этим барьером, он как будто потерял ту слабую связь, которая до этого помогала хотя бы называть чувства и эмоции. А сейчас… Ничего. Пустота. Безоценочное наблюдение. Бан обернулся, чтобы посмотреть, что сзади. Тоже ничего. Ощущение какого-либо пространства вокруг него вообще пропало. Остались только он и эта стена. Они были единственными объектами во вселенной. И тогда Бан сделал решительный шаг. Он просунет руку в стену. Не ткнул пальцем, а именно погрузил в неё всю ладонь и предплечье, медленно, мягко. Рука погрузилась. Ощущение было странным — плотным, вязким, но не твёрдым. Однако, когда он от неожиданности попытался её вынуть, чтобы отступить, ничего не вышло. Рука не поддавалась. Чем сильнее он тянул, тем плотнее субстанция сжималась вокруг его конечности, удерживая её. Тогда он, тихо рыча сквозь зубы от бессилия и нового всплеска раздражения, невольно расслабил руку, перестав сопротивляться. И в тот же миг, словно почуяв ослабление, код отпустил хватку. Его рука свободно выскользнула наружу. Это было похоже на поведение неньютоновской жидкости… Или её подобия. Что такое неньютоновская жидкость? Мысль снова застряла, не найдя определения. Ай, ладно. Не важно. Бан постарался как можно плавнее войти в барьер полностью, а не только рукой. Он сделал шаг вперёд, погружаясь в эту плотную массу. Движения сразу стали крайне затруднительными. Это было похоже на попытку идти против сильного течения густой, вязкой жидкости, вроде тяжёлого сиропа или… сыра? Мысль пришла абсурдная. Может, всё потому, что он сам двигался, а код оставался статичным? Странно… И тут его зрение окончательно пропало. Не то чтобы стало темно. Просто исчезло само восприятие пространства перед глазами. Он ничего не видел. Только ощущал плотную, давящую субстанцию вокруг себя. А потом код повёл себя странно. Пока Бан пыхтел и старался пробиться куда-то в никуда, цифры вокруг него начали двигаться. Резко, агрессивно. Они начали колотить по нему. Не больно в физическом смысле, но с ощутимыми ударами давления, которые отбрасывали его, толкали, дезориентировали. Затем весь поток вокруг пришёл в движение. Он резко, как водопад, обрушился вниз и потянул Бана за собой. Сила была огромной, непреодолимой. Бан громко, отчаянно закричал своим беззвучным криком, когда полетел вниз вместе с этим бурлящим, несущимся потоком данных. Он ускользал от чего-то, падал куда-то. Не было возможности за что-то зацепиться, не было опоры под ногами, не было видимых ориентиров. Только стремительное, беспорядочное падение в цифровом хаосе. Бан упал. Падение резко оборвалось, когда его спина с силой ударилась о что-то твёрдое и невидимое снизу. Удар отозвался глухим гулом по всему его виртуальному существу, выбив из него остатки ориентации. Он лежал несколько мгновений, пытаясь прийти в себя после этого хаотичного полёта. Затем, с тихим, беззвучным ворчанием, полным ругательств и проклятий на всё вокруг, он поднялся, потирая спину. Он огляделся. И замер. Перед ним, или, вернее, вокруг него, открывался вид, сбивающий с толку. Он стоял на каких-то высоких, широких ступенях, которые уходили вниз. А внизу, простираясь на невообразимое расстояние, лежал лабиринт. С высоты птичьего полёта. — А это ещё что такое!? — вырвалось у него, и он широко раскрыл глаза от изумления. Может, это и было то, что скрывала та стена? А потом поток просто унёс его в нужную точку для обзора? Бан не знал. Но он видел чёткую структуру. Лабиринт складывался в почти идеальное круглое образование. Его стены, высокие и внушительные, образовывали сложный узор. С этой высоты было видно, что все пути, все коридоры, вели либо в тупик, либо, в конечном итоге, к центру. Там, в самой сердцевине круга, было небольшое свободное пространство. И был только один вход в этот лабиринт с внешней стороны. По крайней мере, выхода Бан не увидел. Вся эта огромная, пугающая локация была замкнута сама на себя. Не имея других вариантов, Бан начал долгий спуск по ступеням. Они были скользкими и неровными, будто вырезанными из тёмного, неотражающего стекла. Он несколько раз спотыкался, едва удерживая равновесие, его зелёный силуэт покачивался. Каждый раз он ловил себя на мысли, что почти не чувствует ударов, только знание о том, что споткнулся. Наконец, он оказался внизу, перед единственным входом — узким проёмом между двумя монументальными стенами лабиринта. Сомнения кольцом сжали его, но идти было некуда. Сдав тяжёлый, беззвучный вздох, он шагнул внутрь. Сразу же его окружила давящая тишина и ощущение замкнутости. Стены были высоки, небо — а было ли оно? — представляло собой просто тёмную, беззвёздную пустоту. Бан начал блуждать. Он натыкался на странные вещи. Это были не части кода, а скорее… файлы. Искажённые, повреждённые файлы, которые явно не должны были находиться в его сознании. Они выглядели как сгустки мерцающего, больного света, принимающие уродливые формы — спирали с острыми краями, пульсирующие шары с щупальцами, статичные, но угрожающие пиксельные тени, странные картинки и спам. И они атаковали. При его приближении они оживали и бросались на него, пытаясь вцепиться, ударить, растворить его контур. — Да отвяжитесь! — рявкал Бан, отскакивая в сторону. — Убирайтесь к чёрту отсюда! Вы здесь лишние! Один на него напрыгнул, и Бан его ударил. — Катись колбаской, кусок битого скрипта! Не лезь! Он старался не драться с ними. Он убегал, понимая, что борьба только задержит его от чего-то более важного. И это важное нужно достать во что бы то ни стало. Его зелёный силуэт мелькал в узких коридорах, уворачиваясь от выпадов этих враждебных данных. Он ругал их на чём свет стоит, его внутренний монолог был потоком цифрового сквернословия и презрения. Это были вирусы, мусор, чужеродные включения, и они бесили его своим присутствием в его же внутреннем мире. Но чем дальше он продвигался, чем ближе подбирался к предполагаемому центру, тем сильнее менялись ощущения. Отчётливее становилось… что-то. Словно связь с реальностью, с его настоящим телом и чувствами, начала по тонким ниточкам возвращаться к нему. И сам лабиринт менялся. Стены к центру потихоньку обретали более чёткую форму. Они переставали быть просто тёмными силуэтами. И что удивительное — появлялись цвета. Помимо его собственного зелёного свечения, в структурах стен проступали другие оттенки. Ядовито-розовый, кислотно-фиолетовый, неоново-жёлтый. Они были такими же яркими, агрессивными, ненатуральными, как и его собственный цвет. Но они были. И чем ярче становились эти цвета вокруг, тем ярче светился и он сам. Его зелёный контур переставал быть просто очертанием. Он начинал наполняться цветом, насыщенностью, почти материальностью. Цвета возвращались к нему. Это стало его компасом. Там, где мгла и бесформенные потоки данных оставались позади, а впереди стены и пространство начинали проявляться в этих ядовитых, но чётких цветах — туда и был центр. Он мог теперь определять направление не наугад, а по интенсивности свечения вокруг и внутри себя. Каждый шаг вперёд делал его чуть реальнее, чуть более собой, оставляя позади хаос и неопределённость подземелья его же собственного сознания. Бан бежал. Он нёсся по коридорам лабиринта, его зелёный силуэт оставлял за собой смазанный след света. Он постоянно натыкался на тупики. Стены вставали перед ним неожиданно, заставляя разворачиваться и искать новый путь, теряя драгоценное время и силы. Потихоньку, с каждым шагом, приближаясь к центру, он начал замечать вокруг не только враждебные вирусы и битые файлы. На стенах, словно проекции, возникали другие картинки. Плоские, но чёткие голограммы. Это были его воспоминания. Его собственные! Вот где они хранились? Прямо здесь, в этих стенах? Именно поэтому он не мог их воспроизвести по своему желанию — потому что они были физически, вернее, цифрово, встроены в структуру этого места? Когда Бан пытался вспомнить что-то самостоятельно, не глядя на стены, эти картинки реагировали. Они, словно видео, поставленное на паузу, отслаивались от поверхности. Они мягко отрывались и прилетали ему прямо в руки, как живые существа, словно говоря: «Мы здесь! Посмотри на нас! Мы хотим помочь!» Но Бан не был готов к ностальгии. Он грубо откидывал их в сторону, отмахивался. Не сейчас! Картинки, слегка поникнув, медленно возвращались на свои места на стенах, снова замирая в виде голограмм. Предаваться старым, добрым временам сейчас было нельзя! Он это прекрасно понимал. Понимал всё сильнее и сильнее, и это понимание подгоняло его, доводя до состояния панического бега. Его разум работал в авральном режиме, сканируя коридоры, анализируя развилки, ища закономерности. Это странно напоминало те времена, когда он гонялся за проворными аватарами, пытавшимися сбежать от его правосудия. Та же азартная концентрация, то же сужение фокуса до одной цели. И тут перед ним возник ещё один файл. Это был тоже кусочек памяти, но более свежий, судя по ощущениям. Бан, резко затормозив, чтобы не врезаться, схватил его и грубо отшвырнул в сторону, рявкнув своим беззвучным голосом: — Ну вот, до тебя сейчас дела нет! Честно! Он отбросил голограмму, и она, поколебавшись в воздухе, медленно уплыла назад, к стене. Бан не понимал, почему продолжает бежать с такой одержимостью. Отчётливое ощущение цели было, но её природа оставалась смутной. К чему такая спешка? Вражеские файлы за ним уже не гнались. Может, потому что он бежит, они не видят смысла его догонять? Или он бежал просто от них, по инерции? Нет. Причина была глубже, важнее. Он чувствовал это костями своего цифрового существа. И чем ближе он подбирался к центру, к самой разгадке, тем более свежие воспоминания встречались ему на пути. Сначала смутные образы "детства" в Технолайке, когда он только был запущен, потом рабочие моменты, ссоры с Капитаном, разговоры с Вики… Они становились яснее, детальнее. И в какой-то момент он осознал кое-что важное. Хоть и с трудом, не видя чётких деталей, не слыша голосов, он мог сам, усилием воли, вырвать из каши в голове какой-то клочок воспоминания. Не полностью, не ясно, но он мог. Он вспомнил, как однажды сорвался в очередной раз на Лайк за жалобы. Воспоминание было смазанным, но оно было его. Значит, он на верном пути? Чем ближе к центру, тем сильнее связь с его собственными данными, с его я? Это что-то вроде метафоры его сознания, где воспоминания хранятся на периферии, а ядро личности — в центре? Бан хотел на этом не зацикливаться. Вопросов и без того было более чем достаточно. И вот, вывернув из очередного поворота, он притормозил, едва не влетев в стену. Перед ним был вход. Не просто очередной проход, нечто иное. Арка, ведущая в открытое пространство. Он добежал. Добрался до центра. Спустя долгое, изматывающее путешествие. Сколько прошло? Час? День? Недели? Может, времени в этом месте вообще не существовало, или оно растягивалось, как жвачка, неумолимо сводя с ума своим отсутствием ритма? Бан не знал и уже не пытался понять. Он замер, глядя на картину, что открылась перед ним. Это была округлая, просторная площадка. Она напоминала чем-то уменьшенную, идеализированную копию Технолайка, но лишённую жизни и деталей. Всё здесь было упорядочено с почти болезненной точностью. Вдоль стен располагались плоские, вертикальные стеллажи, на которых рядами висели или лежали файлы, папки, голограммы. Это явно была память. Что-то вроде архива или сортировочного центра. Бан даже мысленно провёл параллель с библиотекой Вики. Ну… Он не совсем понимал, почему сравнил. Они казались чем-то похожими по духу — местами хранения информации. Но его внимание приковало не это. В самой центральной точке всей этой идеальной, стерильной композиции находилось нечто. Небольшая возвышенность. Она состояла из округлых, замкнутых ступеней, наслоенных друг на друга, как ярусы торта или пирамиды. Они светились мягким, нейтральным белым светом. А сверху, прямо над этой пирамидкой, висело облако. Оно было небольшим, но плотным, и пульсировало неровным, тревожным ритмом. Оно состояло из того самого, знакомого до жути, фиолетового кода. От этого облака во все стороны, словно щупальца или корни, тянулись тонкие нити. Они вплетались в ближайшие стеллажи с файлами, будто сращиваясь с ними. А одна нить, самая толстая и яркая, была направлена лучом прямо вверх, в темноту, образуя какую-то связь с чем-то, что Бан не видел и не понимал. Возможно, это был тот самый барьер, который он ощущал раньше, или канал связи с внешним миром.

《Что это за штука такая?.. 》

пронеслось у него в голове. И почему, глядя на это, в его груди закипал такой яростный, неконтролируемый гнев? Почему его начинало тошнить от одного вида этих пульсирующих фиолетовых сплетений? Почему накатывала слепая ярость, желание подбежать, вцепиться в это облако и разорвать его на мельчайшие пиксели, стереть, удалить отсюда навсегда? Всё же вроде на своих местах. Архив упорядочен, структура ясна. Это облако казалось частью системы, может, даже её ядром или управляющим центром. Тогда почему… Почему он не может вспомнить, что было до лабиринта? Почему его собственные воспоминания лежат на полках, а не в его активной памяти? Почему это фиолетовое нечто вызывает в нём такую первобытную, животную ненависть? Он стоял на пороге, и ответ был где-то здесь, в самом центре его собственного сознания, захваченном этим чужим, пульсирующим кодом. — Что ты такое? — С выдохом спросил Бан сам себя, продолжая пялиться на облако.

И оно дёрнулось в ответ на его вопрос.