Волчья любовь

Сигурд открыл глаза, и первое что он увидел – был Кай. Мальчишка стоял чуть вдали от него, опустив голову, разглядывая пол и о чем-то задумавшись. Но когда раздался легкий скрип кровати и тихий вздох пробуждения, его неподвижность испарилась. Кай резко поднял голову. И взгляд его, яркий, пронизывающий, прямой, впился в Сигурда. И в этих зеленых глазах не было привычной для рабов и слуг потупленности. Был вызов, смешанный с ожиданием, страхом и болезненной привязанностью. —С добрым утром, хозяин. Голос его был тих, чуть хриплым, но слова прозвучали четче и тверже, без вчерашней дрожи. Сигурд всё ещё лежал. Этот всегда прямой взгляд Кая, одновременно раздражал его и волновал. Ведь оно нарушало естественный порядок вещей, в котором раб должен должен бояться и смущаться взгляда хозяина, а не наоборот. —Ты смотришь на меня, как дикий зверь из чащи, — наконец подал он голос и неспешно привстал на локтях, а после сел на край, одеяло сползло с его широких плеч. Кай всё ещё смотрел на него и его бровь почти незаметно выгнулась в вопросе. "Незаметно" - это он так думал. А вот Сигурд, он замечал всё в этом мальчике. Мужчина вскоре лишь фыркнул. Он встал с места, и после подошел ближе к Каю, опуская глаза ниже. —Колени? — коротко спросил он перед ним, и Кай инстинктивно замер, но взгляда опускать не стал. —Ноют. Терпимо. Я намазал мазью который вы давали. —Покажи. Кай, почти не раздумывая, откинул края своей длинной ночной рубахи, обнажив бледные, красные колени, местами с содранной кожей и засохшими ранками с кровью. Сигурд слегка нахмурился. Он вовсе не чувствовал угрызений совести. И всё же, вид этих коленок Кая, было неприятен. Как если бы он случайно поцарапал что-то ценное. —Сиди сегодня дома. И во двор, к саду тоже не выходи. А сейчас, подойди и помоги мне умыться. И Кай последовал за ним. Он взял тяжелый кувшин с водой, который уже стоял наготове, и наливал в таз. Он действовал аккуратно, но точно. Сигурд стоял склонившись над тазом, а Кай молча подавал ему мыло, льняное полотенце. Мальчик стоял так близко, что Сигурд чувствовал исходящий от него легкий чистый запах мыла и чего-то своего, каевского. И сейчас , в тишине этого утра, с окравленными коленками, он казался Сигурду таким...таким теплым, хрупким и странным из всех его владений. Владением, которое, возможно, владело частью его самого. Спустя время, Сигурд покинул поместье. Кай как и велели был дома. Солнечный свет пробивался сквозь узкое окно в комнату Кая – а это была не клетушка в подвале, а небольшая, но при этом светлая комната, смежная со спальней хозяина, – и ловил лучи в золотистые волосы. Кай стоял перед бронзовым зеркалом, редкой и дорогой вещью которое даровал ему сам Сигурд, и медленно проводил по волосам костяным гребнем. Шелковистые пряди, цвета спелой пшеницы и светлого меда спадали ему на спину, почти достигая ягодиц. Они были его отличительным знакоми клеймом одновременно. В то время, как у других рабов или обычных работников в поместье – на кухне, в конюшне, в саду – волосы были коротко отстрижены, грубо и практично несмотря на их пол, его роскошные волосы были символом двусмысленной роли. Он видел в зеркале отражение своего лица – тонкого, красивого. Ярко-зеленые глаза которые сейчас почти не горели изнутри искрами, а наоборот, смотрели с усталостью и даже с неким отвращением. Он ненавидел всё это. Ненавидел что эти черты говорили о нем без слов. Он сжал гребень в руках, так, что кость чуть ли не треснула. Он помнил, как полтора года назад, вскоре после его покупки, Сигурд лично отрезал ему спутавшиеся в конце волосы. "Ниже не трогать. Это твоя красота. И она, вместе с тобой теперь полностью принадлежит мне" сказал он тогда, проводя лезвием по коже шеи Кая и заставляя его тогда содрогаться. С тех пор, Кай ухаживал за ними как за самым дорогим шелком в мире, день за днем. И каждый день ловил на себе взгляды. Разные. Завистливые (от того, что не могли иметь такие же) , похотливые, презрительные. Горничные ворчали, что "ему делать нечего, только косы свои чесать" , а старший конюх, угрюмый и сильный, как бы невзначай касался его спины, когда они пересекались на узких тропинках, и тяжело дышал ему в спину. Все они понимали. И всё же, все относились по разному. Старшая горничная, никогда не смотрела на него как-то с эмоциями. Они просто была. Она передавала приказы, без лишних слов, сухо и коротко. Она никогда не проявляла жестокости, но и не скрывала своего мнения: Он был бременем, источником потенциального гнева хозяина на весь дом. Но в редкие моменты, когда она видела замученного мальчика, именно мальчика, в её глазах появлялось что-то. Что-то похожее на усталую жалость. Как к раненному зверьку, которого и выпустить нельзя, но и добить не дают. Она могла молча поставить перед ним ромашковый отвар, мазь но никогда при этом ничего не говорила. Торгни - старший конюх, был совсем другой. Грубый, с руками, навсегда испачканными дегтем и землей, он смотрел на Кая с немым, животным вожделением. Он никогда не осмеливался на прямое насилие – страх перед Сигурдом был сильнее чем его животные потребности. Но он искал "случайных", мимолетных касаний. "Случайно" задет плечом, "помочь" пройти где нибудь, касаясь его талии. Его дыхание, пропахшее и противное, становилось чаще, когда рядом оказывался Кай. И мальчишка научился чувствовать его приближение за спиной, и каждый такой контакт оставлял на коже ощущение липкой, отвратительной грязи, от которой хотелось стереть кожу в кровь. Остальные же младшие слуги относились к нему со смесью любопытства и опаски. Они шептались в углах когда он проходил мимо, кидались друг другу двусмысленными шуточками, которые тут же затихали когда они видели кого постарше. Некоторые, самые молодые и глупые, могли завидовать его "легкой" жизни и чистым рукам, хорошей еде и всегда такой чистой и красивой одежде. А постарше люди смотрели с суеверным страхом, как на существо которое было отмечено Сигурдом так порочно, и возможно несло в себе порчу и наверняка опасность и грязь. Прямого издевательства не было. Статус Кая, как личная собственность хозяина дома, была его нерушимой защитой и при этом его ужасом. Кай так и существовал в этом доме. Он был невидимкой, на которого все смотрели. Его мир состоял из тяжелого внимания одного человека, из его контроля и зависело от слов и настроения. Позже, пришла Элда – старшая горничная. Она открыла дверь в его комнату и окинув его взглядом заговорила —Хозяин велел передать. После утренней трапезы тебе следует отправиться в библиотеку и разобрать все свитки, что привезли вчера утром. Стереть с них пыль. И ждать. —Хорошо, я понял. — ответил он, спустя несколько секунд молчания, и как дверь закрылась, он грустно хмыкнул. "Ждать". Это слово тяжелым грузом висело в воздухе. Хозяин игрался с ним. Что же Кай мог ещё кроме этого? Ему оставалось изо дня в день только это и делать. Томится в ожидании прихода хозяина, а потом дрожать перед ним. Вечерние сумерки наступили и внутри начали зажигать свечи. Со стороны ворот донесся привычный шум. Лязг уздечек, грубые окрики конюхов, ржание лошадей и торопливые шаги слуг. Весь дом, дремавший днем начинал бегать в подготовке к приходу хозяина, почуяв возвращение головы. Кай уже как час томился где-то в углу. Он не суетился, не бежал. Его задача была иной. Длинные волосы были сейчас переплетены в тугую косу, дабы не путались в пыли библиотеки, и лежали у него за спиной. Двери распахнулись, впустив внутрь порцию холодного вечернего воздуха и могучую фигуру Сигурда. С него буквально струилась власть и тень устали и раздражения после дороги. За ним же сейчас сновала челядь, принимая оружие, плащ, мокрые перчатки. Он прошел вперед , и увидел Кая. Одним движением руки он подозвал его, и когда Кай оказался рядом тихо молвил — "С возвращением". И после поднял на него свои огромные, зеленые глаза, которые в полутьме прихожей казались светящимися изнутри. Сигурд сбрасывая последнюю перчатку, смотрел на него. Его взгляд, острый и усталый скользнул по фигуре Кая, по его лицу, со странным сочетанием покорности и вызова. Вокруг на мгновение затихло. Даже Элда стоявшая в глубине зала, застыла, наблюдая за картиной. Все чувствовали эту напряженную, немую связь. Уголок рта Сигурда дрогнул, не в улыбке, он этого почти не умел, а в чем-то, что почти было признаком удовлетворения. —Ты вычислил мой приход по солнцу или по тревоге в этом муравейнике? — он часто задавал риторические вопросы не требующего ответа и потому Кай частенько просто продолжал смотреть. Его взгляд упал на косу Кая. Он протянул руку, коснулся туго сплетенных волос. —Распусти. Приказ был тихим, но четким. Кай не моргнув и глазом, быстрыми движениями освободил волосы от кожаного шнурка и шелковистая масса волос, рассыпалась по его спине и плечам волной. Сигурд оценивающе смотрел, а потом будто пригладив его волосы на макушке, опустился ниже, коснулся щеки и после пошел вперед —Пойдем, — бросил он уже через плечо, направляясь в сторону своих покоев. —Расскажешь мне что делал. А я решу, заслужил ли ты сегодня ужин у камина. Он говорил это прекрасно зная, что Кай почти не пообедал в своем привычном напряжении. Зная, что его слова – крючок, на котором мальчик будет висеть и весь вечер и целыми днями. Кай молча последовал за ним, его босые ноги бесшумно ступали по холодному камню, а затем и по мягким коврам. Комната Сигурда была поглощена в мягкий полумрак. Единственным источником света был камин, где поленья, разгоревшись отбрасывали свой свет и тени на стены и потолок оранжевым и кроваво-красными оттенками. Воздух пах дымом, воском от свечей и дорогими маслами, одним из которых Сигурд растирал свои усталые мышцы после целого дня верхом. Кай стоял в центре комнаты, на мягком ковре. Он был в простой льняной рубашке, доходившей ему до колен. Он не дрожал, но поза его была чуть скованной, и он , будто не обращая внимания ни на кого, стоял опустив голову и разглядывая свои пальцы ног. Сигурд же, уже сменивший свою одежду на темный халат, сидел в своем массивном кресле у огня. Он молча наблюдал за ним, потягивая вино из серебряного кубка. Его лицо было скрыто в тенях, и лишь глаза, отражающее пламя огня, светились холодным интересом и чем то напоминающим похоть. —Подойди, — Кай сделал пару шагов и остановился. —Ещё, — Смотрел на него, от напряжение прикусив нижнюю губу и сделал ещё один шаг, оказываясь совсем рядом, почти вплотную к коленям старшего. —Садись, — сказал он с хрипотцой, взглядом указав на свои ноги.