Все решает шоу.

Личный дневник Люцифера...

Дорогой дневник. Если ты, конечно, меня слушаешь. Если нет — значит, я разговариваю сам с собой. Что ж, это было бы даже логично. Я никогда не вёл дневников. Считал это занятием слабых духом или тех, кому не с кем поделиться. Но сейчас я пишу. Потому что внутри меня происходит нечто, чему я не нахожу ни названия, ни оправдания. И если я не выложу это на бумагу, я, кажется, сам выпрыгну из собственной головы. Десять лет я был пустым. Не злым, не жестоким, не отчаявшимся — именно пустым. Как комната, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и пыль на полу. Я ходил в офис, подписывал бумаги, летал в командировки, считал деньги. Я даже иногда улыбался — когда этого требовали переговоры. Но внутри не было ничего. Ни радости, ни гнева, ни надежды. Даже боль притупилась, превратившись в фоновый гул, который я перестал замечать. А теперь этот гул исчез. И на его месте появилось что-то другое. Какая-то липкая, горячая, пульсирующая пустота перестала быть пустотой. Она наполнилась. Чем? Я не знаю. Но я задыхаюсь. Я встретил его случайно. Обычный вечер, обычный переулок. Я спешил, как всегда, думал о контрактах. Споткнулся, упал. Он протянул руку. Я тогда подумал: «Ещё один. Вежливый, навязчивый. Хочет что-то продать или получить». Я ошибся. Он ничего не хотел. Он просто смотрел, как я ухожу, и улыбался. А потом нашёл мой рабочий номер. Кто так делает? Только тот, кто привык получать то, что хочет. Или тот, кому я зачем-то понадобился. Я послал его. Грубо, как умею. Думал, отстанет. Но он пришёл сам. К моему офису. С улыбкой, которая не менялась, даже когда я кричал. И я растерялся. Не испугался — растерялся. Потому что в его глазах не было ни страха, ни уважения, ни выгоды. Только любопытство. И что-то ещё, чему я не могу найти названия. С тех пор прошло… сколько? Неделя? Две? Я потерял счёт времени. Всё слилось: день, ночь, его дом, его запах, его голос в эфире, когда я включаю радио. Я не должен был оставаться. После всего, что я увидел у него в комнате — газеты, куклы, документы, — я должен был уйти. Собрать вещи и исчезнуть, пока он не вернулся. Но я не ушёл. Потому что мне некуда было идти. Потому что в моём номере пахнет пылью и чужим табаком. А здесь — ванилью. Странно. Мужчина, а пахнет ванилью. Как забытое детство. Как то, чего у меня никогда не было. Я завидую ему. Не деньгам, не известности — его способности чувствовать. Даже когда он злится, даже когда он ненавидит, он чувствует. А я нет. Я забыл, как это. Я забыл, что такое бояться по-настоящему. Что такое радоваться. Что такое хотеть. А теперь я хочу. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Я хочу, чтобы он называл меня «милый». Я хочу, чтобы он пил свой виски и улыбался, глядя в окно, а я сидел рядом и просто дышал одним с ним воздухом. Я хочу. Это страшно. Потому что желание — это уязвимость. А уязвимость — это смерть для такого, как я. Он назвал меня серафимом. Я тогда не понял. Заглянул в словарь. Серафимы — высшие ангелы. Те, кто окружают престол Господа. Он назвал меня ангелом. Меня, кто носит имя падшего. Это смешно. Или нет. Потому что, когда он так говорит, я чувствую себя… лучше. Светлее. Как будто он видит во мне то, чего нет. Или то, что я сам в себе убил. Я думаю о нём постоянно. О его руках — длинных, тонких, красивых. О том, как он перебирает пластинки, как крутит в пальцах сигару, как держит нож. О его глазах — тёмных, усталых, с каким-то безумным огнём на дне. О его голосе — бархатном, обволакивающем, который заставляет мурашки бежать по коже, даже когда он просто говорит «доброе утро». Я влюбляюсь в него. Понимаешь, дневник? Я, Люцифер Морнингстар, влюбляюсь в человека, который убивал. Который держал нож над моим горлом. Который во сне смотрел на меня пустыми глазами и говорил, что я жалкий. И я не могу остановиться. Однажды мне приснился сон. Он стоял надо мной с ножом. Смеялся. Говорил, что я никому не нужен, что я трус, что я сам себя обманываю. Я проснулся в холодном поту. В комнате пахло ванилью. Я лежал и думал: это был не он. Это был я. Мой собственный страх, моя собственная пустота, которую я спроецировал на него. Потому что он никогда не говорил мне таких слов. Он никогда не называл меня жалким. Он просто смотрел. И улыбался. И ждал. Чего он ждёт? Я не знаю. Может, того, что я сам не знаю, чего хочу. А я хочу остаться. Я хочу проснуться утром и увидеть его лицо. Хочу пить с ним чай, спорить о погоде, молчать, когда не о чем говорить. Хочу чувствовать его тепло рядом, даже когда он в другом конце комнаты. Я хочу быть нужным. Ему. Потому что все эти годы я был нужен только своим деньгам. Сотрудникам, партнёрам, тем, кто подписывает контракты. А ему… ему я нужен просто так. Без причины. Без выгоды. Он ранен. Пуля в плече. Я перевязывал его, и руки дрожали. Не от страха — от того, что я не знал, как сделать ему не больно. Я смотрел на его лицо, бледное, с капельками пота, и думал: «Только не умирай. Не сейчас. Не после всего». Он не умер. Он уснул, а я сидел рядом и слушал его дыхание. И вдруг понял: я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Эта ночь, эта комната, этот запах ванили. Я хочу остаться. Не на день, не на неделю. Навсегда. Я боюсь. Не его — себя. Потому что я теряю контроль. Я перестаю быть тем холодным, расчётливым бизнесменом, который всё просчитывает на три шага вперёд. Я становлюсь тем, кто ждёт, когда он вернётся домой. Кто радуется, когда он улыбается. Кто боится, когда он молчит. Я влюбляюсь, и это безумие. Это хуже, чем любой его нож. Потому что нож убивает тело. А любовь убивает то, что осталось от моей защиты. Я думаю о нём каждую минуту. О том, как он смотрит в окно. О том, как он заваривает чай. О том, как он молчит, когда я говорю глупости. Он не перебивает. Не поправляет. Он просто слушает. И я чувствую, что меня слышат. Впервые за десять лет. Странно, но когда он рядом, я перестаю думать о Лилит. О Чарли. О том годе, который я провёл в командировках, не отвечая на звонки. О том, как стоял на коленях и рыдал, глядя на уходящую машину. Боль не ушла. Она просто затихла. Спряталась куда-то глубоко, чтобы не мешать мне дышать. Он не лечит меня. Он просто занимает место. Заполняет пустоту. И я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы похожи. Оба сломленные, оба одинокие, оба не верим в счастливый конец. Только я прячу боль за документами и цифрами, а он — за улыбкой и ножом. Я не хочу его менять. Я хочу быть рядом. Даже если он никогда не перестанет быть тем, кем стал. Даже если однажды он сорвётся, и я не смогу его остановить. Потому что без него я снова стану пустым. А пустота хуже смерти. Я хочу его обнять. Я хочу сказать: «Всё будет хорошо». Но я не знаю, будет ли. Я не знаю ничего. Только то, что я здесь. И он здесь. И этого достаточно. Знаешь, дневник, я много лет считал себя сильным. Я строил бизнес, поднимался с нуля, пережил потерю семьи и не сошёл с ума. Я думал, что сила — это когда ты не плачешь. Когда ты не просишь помощи. Когда ты всё делаешь сам. Но теперь я понимаю, что я был не сильным. Я был мёртвым. Мёртвые не плачут. Мёртвые не просят помощи. Мёртвые не чувствуют. А теперь я чувствую. И это так больно, что хочется выть. Но одновременно так сладко, что хочется смеяться. Он делает меня живым. Каждым своим взглядом, каждым словом, каждой минутой молчания. Он не спасает меня. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы я захотел дышать. Я боюсь признаться себе в этом. Боюсь, что если я скажу это вслух — или хотя бы напишу на бумаге, — то стану уязвимым. А уязвимость — это смерть. Но я уже мёртв. Был мёртв десять лет. И теперь, кажется, начинаю воскресать. Он не знает. Он не знает, что я пишу эти строки. Не знает, что я думаю о нём каждую секунду. Не знает, что его улыбка — единственное, что мешает мне застрелиться. Я шучу. Или нет. Я сам не знаю. Всё, что я знаю, — это то, что, когда он называет меня серафимом, я чувствую себя почти святым. А когда он молчит — почти проклятым. Мы оба прокляты. Каждый по-своему. Но вместе, кажется, проклятие становится легче. Сегодня он долго смотрел в окно. Я сидел за столом и делал вид, что читаю газету. А сам украдкой смотрел на него. На его профиль, на его кудри, на его руки, сжатые в замок. Я думал: что он видит там, за стеклом? Весь этот город, полный джаза и дождя? Или что-то, чего нет? Может, своё прошлое. Может, своё будущее. Может, меня. Я хочу, чтобы он видел меня. Не как временного гостя, не как свидетеля, не как обузу. А как… как часть. Часть его дома, его жизни, его самого. Но я не умею просить. Я не умею говорить о чувствах. Я умею только подписывать бумаги и считать деньги. А он умеет чувствовать. Даже когда не хочет. Даже когда это убивает его. Он сказал однажды, что я сияю, когда не пытаюсь быть серьёзным. Я тогда покраснел. Покраснел! Взрослый мужчина, владелец бизнеса, отец, который потерял дочь. И краснею, как мальчишка, от чужого комплимента. Что он со мной делает? Я не знаю, любит ли он меня. Я не знаю, способен ли он на любовь. Я не знаю, что такое любовь для человека, который убивал и получал от этого удовольствие. Может, его любовь — это нож, занесённый надо мной. Может, его нежность — это нож, который он не опустил. Но я готов принять и это. Потому что даже его нож лучше, чем пустота. Я пишу и пишу. Слова льются сами, как кровь из раны. Я не редактирую, не перечитываю. Просто вываливаю на бумагу всё, что накопилось. Страх. Надежду. Отчаяние. И то странное, почти болезненное тепло, которое разливается в груди, когда я думаю о нём. Я не знаю, чем это кончится. Знаю только, что я не уйду. Даже если он прогонит меня. Даже если однажды я увижу в его руках не чашку кофе, а окровавленный нож. Потому что я уже был в аду. И этот ад был без него. А теперь я рядом с ним, и даже если это тоже ад — он хотя бы не пустой. Я люблю тебя, Аластор. Я никогда не скажу этого вслух. Никогда. Но здесь, на этих страницах, я могу признаться. Я люблю тебя. И это самое страшное, что случалось со мной за десять лет. Страшнее, чем потерять семью. Страшнее, чем остаться одному. А теперь я теряю себя. Растворяюсь в нём. И не хочу находить обратно. Спокойной ночи, Ал. Ты не прочитаешь этого никогда. Но я пишу. Чтобы не забыть, что я ещё жив. И что жив — благодаря тебе. Я остаюсь. Потому что больше некуда идти. Потому что здесь пахнет ванилью. Потому что здесь есть ты. Я люблю тебя. Я не говорил этого вслух. Не скажу, наверное, никогда. Но это правда. Она живёт во мне, как тот самый запах. Въелась в кожу, в память, в каждую клетку. Я люблю тебя, Аластор. И это самое страшное, что случалось со мной за десять лет. Спокойной ночи.

Личный дневник Аластора...

Я всегда считал себя человеком, который не способен на привязанность. Не то чтобы я гордился этим — скорее, принимал как данность, как цвет глаз или форму черепа. Эмоции — это помеха. Они затуманивают разум, мешают видеть цель, размягчают хватку. Я культивировал в себе холодность годами, превратил её в искусство, в броню, в единственно возможный способ существования в этом прогнившем мире. А потом появился он. Сначала я не придал этому значения. Очередная цель, очередная жертва, очередная история, которая закончится так же, как и все предыдущие — кровью, тишиной, и аккуратной ямой в лесу. Я уже видел, как всё произойдёт. Пальцы, сжимающие нож. Отчаянный, полный ужаса взгляд. Последний выдох. Всё по плану. Но план дал трещину в тот самый момент, когда его глаза встретились с моими. Не тогда, в переулке, когда он упал у моих ног, и я помог ему подняться — это был рефлекс, не более. А позже. В ту ночь, когда я занёс нож над его спящим телом, готовый нанести последний, идеально выверенный удар. Он открыл глаза. И в этом мутном, пьяном, ничего не понимающем взгляде не было ни грамма страха. Только растерянность. Только беззащитность, которая почему-то не вызывала во мне привычного азарта. Я опустил руку. Я солгал. Я притворился, что просто перевернулся во сне. И впервые в жизни почувствовал, как что-то острое, колющее — нет, не боль, не страх — что-то совершенно иное пронзило грудную клетку, застряло между рёбер и забилось там, как пойманная птица. Я не знал тогда, что это было. Сейчас знаю. Это была первая трещина в броне, которую я строил десятилетиями. Он — моя противоположность. В нём слишком много чувств, слишком много боли, слишком много желания быть нужным. Он говорит громко, смеётся искренне, плачет, когда думает, что никто не видит. Он носит своё сердце нараспашку, и это одновременно восхищает и бесит меня до скрежета зубовного. Как можно быть таким уязвимым? Как можно позволять миру ранить себя снова и снова, и при этом не ожесточаться? Я наблюдаю за ним, как за загадочным механизмом, чьё устройство противоречит всем законам логики. Он должен был сломаться. Он должен был превратиться в осколки, как это случилось со мной. Но он — целый. Он — живой. Он — горит. И я, стоящий на краю этой тьмы, вдруг замечаю, что тянет руки к его огню. Не чтобы погасить. Чтобы согреться. Это отвратительное, унизительное чувство. Я — тот, кто всегда сжигал сам. Я — тот, кто обращал в пепел всё, к чему прикасался. А теперь стою, как идиот, и смотрю, как чужой свет падает на мои ладони, и не могу заставить себя отвести взгляд. Он рассказывал мне о Лилит. О дочери. О годе, который разрушил его жизнь. Он смотрел на воду и говорил тихо, так тихо, что я едва различал слова, но каждое из них врезалось в меня глубже любого лезвия. Он плакал. Он не скрывал слёз. И я... я не знал, что делать. В моём арсенале не было инструментов для таких моментов. Я умею утешать жертву перед смертью — сладкие речи, обещания, которые никогда не сбудутся. Я умею убаюкивать, усыплять бдительность, вытягивать секреты. Но я не умею просто сидеть рядом с плачущим человеком и молчать, потому что слова не нужны. Я положил руку ему на плечо. Это был спонтанный, почти неуклюжий жест, и я тут же пожалел о нём. Потому что он не отстранился. Он принял мою руку, как утопающий принимает спасательный круг, даже не зная, кто его бросает. И в этот момент я понял: я не могу его убить. Не потому, что он сильнее. Не потому, что боюсь последствий. А потому, что внутри меня что-то сломалось — или, наоборот, собралось воедино. Та часть, которую я считал мёртвой, вдруг подала признаки жизни. И этот слабый, едва уловимый пульс причинял больше боли, чем все раны, когда-либо полученные мной. Я вижу его во сне. Это случается не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы начать беспокоиться. В этих снах он не кричит, не умоляет о пощаде. Он просто смотрит на меня — тем самым взглядом, полным боли и доверия, — и молчит. Иногда он протягивает руку. Иногда — нет. Но я всегда просыпаюсь с ощущением, что потерял что-то важное, что-то, чего даже не успел осознать. Это безумие. Я — человек, чьи руки знают десятки способов лишить жизни. Я — тот, чей голос каждое утро звучит в эфире, убаюкивая тысячи слушателей ложным чувством безопасности. Я — хищник, маскирующийся под овцу. А он... он просто человек. Сломленный, уставший, но всё ещё способный верить. Даже мне. Особенно мне. Его доверие — это самый опасный наркотик, который я когда-либо пробовал. Оно опьяняет сильнее любого виски, лишает контроля быстрее, чем удар в челюсть. Я тону в нём, захлёбываюсь, и вместо того, чтобы плыть к берегу, добровольно ухожу на дно. Потому что на дне — он. Сегодня он перевязывал мне руку. Я сидел на краю ванны, обнажённый до пояса, и смотрел, как его пальцы — такие маленькие, такие тёплые — касаются моего плеча. Аккуратно, боясь причинить боль. Боясь сделать мне больно. Я хотел рассмеяться ему в лицо. Сказать, что я терпел и не такое, что пуля в плече — это царапина, что боль — мой старый знакомый, и мы давно заключили сделку. Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на мою рану так, будто это была его собственная. Потому что в его глазах плескалось что-то, чему я не мог найти названия — забота? страх? нежность? — и это что-то заставляло моё сердце биться быстрее. Когда он закончил и поднял голову, наши лица оказались слишком близко. Я мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку, каждую трещинку на его губах. Он покраснел. Отвёл взгляд. И я вдруг понял, что хочу его поцеловать. Не как часть игры, не как манёвр, не как способ манипуляции. А просто — потому что хочу. Я не сделал этого. Тогда. Но мысль осталась, пустила корни, расползается теперь под кожей, как тонкая сеть вен. Он говорит, что не боится меня. Говорит это так легко, будто речь идёт о погоде, а не о человеке, чьи руки по локоть в крови. Я не знаю, верит ли он сам в эти слова. Но то, что они срываются с его губ снова и снова — это ли не самое удивительное доказательство его странной, необъяснимой веры в меня? Или, может быть, он просто дурак. Самый большой дурак из всех, кого я встречал. Потому что только дурак может смотреть в глаза убийце и говорить: «Ты не убьёшь меня. Я тебе нужен». Он прав. Чёрт возьми, он прав. Я не убью его. Но не потому, что он мне нужен как план, как прикрытие, как удобная жертва. А потому, что без него этот проклятый дом становится слишком тихим. Потому что без него запах ванили кажется чужим. Потому что без его голоса, который перебивает мой внутренний монолог, я начинаю слышать тех, кого уже нет — и это сводит с ума. Он заполнил пустоту, которую я считал вечной. И теперь, когда он уходит на работу или в магазин, я жду. Как пёс, который знает, что хозяин вернётся. Это постыдно. Это смешно. Это — правда. Вчера он спросил меня о матери. Я ответил. Не всё — некоторые вещи я унесу с собой в могилу, — но достаточно, чтобы он понял: я умею чувствовать. Я умел. Когда-то давно, в другой жизни, когда мир не был выкрашен в серый цвет, а мои руки не знали веса ножа. Я сказал ему, что любил. Только одну женщину. И он, конечно, подумал о ком-то, кого я потерял, о любви, которая разбилась. Но я не стал уточнять. Потому что говорить, что эта женщина — моя мать, чья смерть сделала меня монстром, было бы слишком. Слишком честно. Слишком уязвимо. А перед ним я не хочу выглядеть слабым. Он и так видит меня таким, каким не видят другие. Он замечает, когда я устаю. Он слышит фальшь в моём голосе, когда я играю привычную роль. Он знает, что моя улыбка — маска, и не требует, чтобы я её снимал. Просто ждёт. Просто остаётся рядом. Это терпение — страшнее любого допроса. Оно вытягивает из меня правду по капле, и я не могу сопротивляться. Потому что, кажется, я тоже устал врать. Хотя бы ему. Ночью, когда он спит, я иногда подхожу к его двери. Не открываю — просто стою, прислонившись лбом к холодному дереву, и слушаю его дыхание. Ровное, спокойное. Он не знает, что кто-то стоит в коридоре, не знает, что я могу войти в любую секунду. Но я не вхожу. Потому что боюсь, что если войду — не смогу уйти. Или, что ещё хуже, захочу остаться. Навсегда. Это чувство — липкое, тягучее, как патока — разрастается внутри меня с каждым днём. Я пробовал заглушить его виски, работой, ночными прогулками. Бесполезно. Оно здесь. Оно стало частью меня, и вырезать его — значит вырезать половину себя. Я, который никогда не боялся ничего, кроме собственной беспомощности в детстве, теперь боюсь этого. Боюсь его. Боюсь, что он уйдёт. Боюсь, что останется. Боюсь, что однажды утром я проснусь и пойму, что променял свой мир — холодный, предсказуемый, безопасный в своей жестокости — на одинокий, тёплый и такой хрупкий свет, который называется Люцифер. Он не идеален. Он слишком эмоциональный, слишком громкий, слишком непосредственный. Он пьёт кофе в три часа ночи, когда должен спать. Он забывает выключать свет в ванной. Он разговаривает с тем дурацким медведем, которого выиграл в тире, и это выглядит так глупо, что я едва сдерживаю смех. Но именно эти мелочи — эти крошечные, человеческие, нелепые трещины — делают его реальным. Он не картонная кукла, не очередная жертва, не функция. Он — человек. Живой. Дышащий. Сбивающий с толку. И я, который презирал человеческое за его слабость, вдруг понимаю: слабость — это не то, что я думал. Это способность чувствовать, несмотря на боль. Это способность оставаться мягким, даже когда мир пытается превратить тебя в камень. Это способность прощать — того, кто не заслужил прощения. Он простил меня? Я не знаю. Но он здесь. Он не ушёл. И этого достаточно. Я редко пишу в дневнике. Раньше не писал вовсе — зачем фиксировать то, что и так никогда не забудешь? Но сейчас, когда слова застревают в горле, когда даже для самого себя трудно признаться в очевидном, бумага становится единственным слушателем, который не осудит. Я люблю его. Эти три слова — самое страшное признание в моей жизни. Даже когда я держал топор над отцом, моя рука не дрожала так, как дрожат пальцы, выводящие эти буквы. Потому что нож — это орудие. Им можно убить. А любовь — это оружие, которое убивает того, кто её носит. Он не должен знать. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что если он узнает — он получит власть надо мной. А власть — это то, чего я никогда и никому не отдавал. Даже ценой собственной жизни. Но когда он смотрит на меня своими глазами, цвет которых я до сих пор не могу определить — то ли золотистые, то ли карие, то ли просто светящиеся изнутри, — я забываю о всех своих правилах. Я забываю, кто я. Я забываю, кем стал. Я просто стою и смотрю на него, как заворожённый, и жду, когда он заговорит первым, потому что мой голос, который никогда не подводил, вдруг становится чужим. Иногда мне кажется, что он знает. Читает мои мысли, видит сквозь маску, слышит то, что я не говорю. Но он молчит. Не давит, не требует объяснений, не задаёт вопросов, ответы на которые могут уничтожить нас обоих. Это его такт — или трусость? Я не знаю. И, кажется, боится он так же, как и я. Боится разрушить то хрупкое равновесие, которое установилось между нами. Это равновесие — наш общий секрет, наша негласная сделка: ты не спрашиваешь, я не отвечаю, и мы оба делаем вид, что всё это — просто дружба. Просто забота. Просто двое одиноких мужчин, которым повезло найти друг друга. Но ночью, когда он спит в соседней комнате, а я сижу в темноте с пустым стаканом в руке, я перестаю играть. Я позволяю себе чувствовать — всё, что копилось за день, за неделю, за всю жизнь. И это чувство такое огромное, такое всепоглощающее, что, кажется, сейчас разорвёт грудную клетку. Я не знаю, что будет дальше. Я не умею строить планы на будущее с другим человеком. Я не умею быть нежным, заботливым, тем, кто готовит завтрак и целует в лоб перед уходом. Я умею только убивать, лгать и притворяться. Но ради него я, кажется, готов научиться чему-то новому. Даже если это сломает меня. Даже если это убьёт ту часть меня, которая позволяла выживать все эти годы. Потому что жить без него — уже не вариант. Я пробовал. Не получается. В его присутствии я чувствую себя так, будто стою перед чем-то светлым, почти священным, и моя тьма отступает, съёживается, становится меньше. Он не очищает меня — это было бы слишком пафосно. Он просто... затеняет. Своим светом делает мою черноту не такой заметной. Хотя бы для меня самого. Я не заслуживаю его. Это знаю я. Знает, наверное, и он. Но он здесь. Он остаётся. И этого мне достаточно, чтобы продолжать дышать. Что будет завтра? Я не знаю. Не хочу знать. Пусть завтрашний день приходит сам, без моих прогнозов и расчётов. Впервые в жизни я позволяю себе не контролировать ситуацию. Я позволяю себе плыть по течению, даже если оно несёт меня к водопаду. Потому что рядом — он. И это единственный компас, который мне нужен. Я люблю тебя, Люцифер. Хотя никогда не скажу этого вслух.