Честь

Обет жертвы и в роскоши, и в плену…

…Будь то щедрость судьбы или суровость испытаний, обет остается незыблемым.

Он является мерилом верности своим принципам и обещаниям, подтверждая,

что истинная сила характера проявляется в способности держать слово,

невзирая на внешние декорации жизни.

***

Припарковавшись на территории особняка, Юнги заглушает мотор и, бросив мимолетный взгляд на спящего парня, покидает салон. Альфа на ходу отдает приказ своим людям разъезжаться и, обойдя автомобиль, распахивает дверь. Он вытаскивает наружу омегу, чье недовольное мычание было вызвано внезапным пробуждением, и, крепче обхватив свою ношу, направляется в дом. Майк, осведомленный о приезде сына охраной, спешно спускается, но застывает на лестничной площадке, удивленно наблюдая сцену: мужчина, держа на руках омегу, проходит мимо гостиной, уверенным шагом направляясь в сторону спальни. Осознав, что ему не стоит нарушать покой молодых, он уходит обратно к себе. Юнги вносит его в спальню и, подойдя к постели, укладывает на нее, отметив, насколько тот крошечный по сравнению с массивной кроватью. Поразмыслив, он стягивает с него обувь, затем снимает с себя одежду, оставляя только боксеры, и накрывает его своим телом, сразу утопая поцелуями в шею. Чонгук морщится под давлением, уворачивается от поцелуев и даже сворачивается клубком, заставляя альфу приподняться, чтобы устроиться поудобнее для сна. Юнги, увидев такую дерзость, усмехается, но больше не настаивает. Он укрывает их обоих одеялом, придвигает мальчишку ближе к себе, обнимая за плоский живот, и, поцеловав в плечо, закрывает глаза.

***

Пробудившись, Чонгук первым делом замечает лежащего рядом альфу на животе, чья рука собственнически покоилась на нем поперек, не отпуская. Несколько мгновений он пребывает в прострации, не смея пошевелиться, ведь любая попытка освободиться пресекалась сильным захватом. Поднимая голову, Чонгук принимается выбираться из оков, не замечая недовольное ворчание с соседней подушки. — Перестань дергаться, — рявкает на него Юнги, отчего тот замирает. Альфа смотрит на часы, затем снова отпускает голову. — На часах шесть утра, спи. — Отпусти меня, — Чонгук непослушно дергается, стараясь отползти как можно дальше. — Зачем? — Я должен идти домой, — пищит омега, чувствуя, как настойчивые пальцы сжимают его талию, пробираясь к ширинке. — Отец с папой, наверное, уже с ума сходят от беспокойства, — хватается он за хрупкую надежду. — Твой дом теперь здесь, — говорит Юнги и, притянув пытающегося ускользнуть парня, рывком оказывается сверху. Чонгук теряется от такой близости, совершенно теряя дар речи. От испуга он упирается ладонями в мощную грудь альфы, стараясь не пялиться вниз, поняв, что тот обнаженный создавая между ними дистанцию, которую тот с легкостью разрушает. Юнги буквально сходит с ума, проводя носом по нежной коже шеи, и хмурится, натыкаясь на мешающую блузку. Чонгук не успевает ничего понять, как ткань с треском рвется прямо на нем, открывая обнажившуюся грудь для жадных поцелуев. Он чувствует крупную дрожь в этом теле, но остановиться не может. Не может перестать касаться его, целовать, исследуя кожу на вкус. Ему нравится это, сводящее с ума послевкусие. Юнги возбужден, а такое сопротивление еще больше вынуждает напирать и брать тараном. Чонгуку никуда не деться. Он здесь под ним. Его маленький мальчик, беззащитный и безумно красивый. Комбо которое внутри альфы пробуждает вулканы. — Не надо, — умоляет Чонгук, когда его, словно марионетку, молниеносно переворачивают на живот и без промедления ставят в позу, крайне унизительную для омеги, и стаскивают штаны. Юнги, кажется, не слышит — в этом Чонгук убеждается по давящей ладони вместо ответа, по тому, как она с силой показывает неизбежное. Чонгук чувствует, как вновь погружается в тот самый, настоящий ад. Воспоминания накатывают волной. Все повторяется. От ужаса его тело словно парализует. Беззвучно сжимая подушку, он готовится к новому кошмару, который альфа вот-вот ему уготовит. Юнги, отвлекаясь, тянется к шкафчику за смазкой и, выдавив немного из тюбика, распределяет ее по тугому отверстию, отчего омега со всхлипом сжимается. Он щедро наносит и обильно подготавливает его, ощущая, как кожа покалывает от предвкушения. Извлекая член, он готовится войти, пристраивается, пока Чонгук, по ощущениям, позади, уже готовится к предстоящей боли, когда стук в дверь останавливает альфу, тем самым спасая парня. В ярости Юнги спрашивает, кто посмел его прервать. Получив ответ от отца, который требует немедленно выйти, он с раздражением слезает с кровати, на ходу натягивая халат, который прихватывает со стула, и распахивает дверь, светясь недовольством. — В чем дело? — с раздражением обращается к нему Юнги. Майк изо всех сил старается не смотреть за спину своего сына на омегу, который, воспользовавшись моментом, лихорадочно натягивает джинсы трясущимися руками. — Следуй за мной, — коротко приказывает мужчина и, резко развернувшись, направляется по коридору, слыша за спиной шарканье ног своего избалованного отпрыска. — Ну и почему ты посмел нарушить мое утро? — не выдерживает тишины, оказавшись в кабинете отца, Юнги. — Я прекрасно вижу, каким было твое утро, даже сквозь домашний халат, — Майк, невозмутимый, поворачивается к нему. — Ты думаешь, я позволю тебе прикоснуться к этому мальчику до официального бракосочетания? — То есть, ты решил прервать меня и читать лекции? — альфа вопросительно поднимает бровь, а получив молчание, заходится злорадным смехом. — Твое мнение совершенно неважно для меня, и впредь не вмешивайся в мои дела. Я этого не забуду, — серьезно говорит он и уже намеревается выйти, как его останавливают. — Как он согласился на брак? — слышится ему в спину. — По своей воле. — Я серьезно спрашиваю, — сводит брови Майк. — Что ты сделал? — Оказал поддержку его родным. — Ты сам создал им трудности, а потом решил предстать в образе спасителя? — Юнги выдыхает, осознав, что отец в курсе всего, и, немного помолчав, оборачивается с усмешкой на губах. — Неужели ты полагал, что я останусь в неведении? — Должен признать, ты умен, Майк, — подмечает Юнги. — Но я не герой, я отрицательный персонаж этого мира, а что касается его семейки — да. Все произошло так, как захотел я. — Мерзавец, — шипит на него альфа. — Ты поставил их в безвыходное положение, подставил Гюна, а потом пришел, чтобы выторговать его ребенка в обмен на свою услугу. — Повторяю в последний раз, — игнорирует его Юнги, подходя вплотную и произнося ему прямо в лицо, по слогам, чеканя каждое слово: — Не вмешивайся в мои дела. Секундная схватка взглядов, и Юнги уходит, оставляя мужчину наедине с его размышлениями. Альфа возвращается в спальню, где от омеги и след простыл. Он приходит в бешенство, поняв, что все утро для него испорчено, и, в сердцах швырнув свисающее с края кровати одеяло на середину, идет в душ.

***

— Жених прибыл, надеюсь, с приглашением? — приветствует Хосок своего мрачного приятеля в центре заведения, мельком окинув взглядом омегу с розовыми волосами, извивающегося у шеста. Юнги, игнорируя все нормы этикета, усаживается напротив, наливает себе стакан виски и осушает его одним глотком. Затем ставит стакан на стол и откидывается на спинку кресла. — Ты снова не в настроении? Неужели подготовка к свадьбе тебя не радует? Я-то думал, будущие молодожены сияют от счастья, — подтрунивает Хосок. — Еще слово, и ты станешь почетным, хоть и незваным, гостем на нашей церемонии, — сверкает глазами Юнги. — Подадут тебя на подносе, частями. — Какой же ты дерганый, — наблюдает за ним альфа. — Что-то стряслось? — Избавь меня от расспросов, я пришел сюда, чтобы расслабиться, — Юнги расстегивает верхние пуговицы рубашки и, подзывая ладонью омегу за соседним столиком, хлопает себя по колену. Продолжение времени, проведенного Юнги в закрытом заведении в рабочий день, было ознаменовано жалобными звуками со стороны несчастного омеги. Тот расплачивался за утреннюю неудачу, принимая на себя напоры безжалостного мужчины, который отвлекается на мысли о другом в попытках сосредоточиться и кончить, что не выходит из-за слишком громких стонов. Чужих стонов. Хосок же больше не пытался разобраться в причинах беспокойства хорошо знакомого альфы. Он лишь наслаждался искусными ласками опытного рта, изредка отвлекаясь на вскрики, доносящиеся с дивана напротив. — Все в силе? — интересуется удовлетворенный Хосок, полутора часа спустя после завершения развратных утех, когда, выбросив использованную салфетку в корзину, он застегивает брюки. — В силе, — лаконично отвечает Юнги, облизывая пересохшие после всего произошедшего губы. Хотя омега лишил его сил, но не помог расслабиться должным образом. Альфа достиг кульминации напряженно, так и не испытав истинного наслаждения, которое способен подарить лишь тот единственный омега, который решил поиграть с ним в кошки-мышки. Глупый, маленький омега. — Когда свадьба? — разливает им жгучую жидкость Хосок, наслаждаясь наступившей тишиной в клубе. — Боишься пропустить? — косится на него брюнет. — Еще бы, — смеется Хосок, протягивая Юнги стакан виски. Тот принимает, зная, что за этой фальшивой улыбкой скрываются его собственные, личные побуждения. Хосок из тех, кто жаждет заполучить то, что уже принадлежит другим, кто ступенькой выше, кто опередил его. Он забывает о колоссальной разнице между ними. Юнги — батя, Хосок — сын, и сколько бы он ни стремился обогнать или догнать «друга», он всегда будет оставаться в тени Мина, что невыносимо злит самого Хосока. Хосоку поистине любопытно посмотреть на парня, которому удалось не только привлечь внимание, но и добиться взаимности от этого непробиваемого альфы, привыкшего к уединению. В том пацаненке явно есть что-то особенное, раз этот человек так им одержим. Одержимость, да. Он ее чувствует в воздухе между ними. Хосоку не нужно сверхъестественное прозрение, чтобы понять, что на самом деле скрывается за молчанием Юнги. Пусть он и будет это отрицать, но внутри у него глубоко и сильно что-то живет, что именно, Хосок пока не осознает, но твердо уверен: тому омеге не повезло. Юнги свое не упустит, вырвет даже из когтей смерти, если это потребуется, но не отдаст. Никому. Никогда. В глазах напротив зажигаются яркие искры, когда Хосок затрагивает тему касательно мальчишки: там бушует настоящее кровопролитие, которое невозможно спутать ни с чем другим, ведь подобные чувства не возникают на пустом месте. У него это есть, и Хосоку это сулит определенные трудности, если он вдруг решится вступить в противоборство. «Это будет интересно», — мысленно усмехается Хосок.

***

Чонгук заперся дома, его мысли постоянно возвращаются к произошедшему недавно в спальне. Родители, задав несколько вопросов сразу же после возвращения, больше не поднимали эту тему. Однако отец, уточнив его готовность к браку, лишь усиливает напряжение. Чонгук боится не самой свадьбы. Он уже принял решение, от которого не может отказаться — на кону стоят честь и благополучие семьи. Его страшит сам мужчина, чья личность заставляет его снова и снова переживать ту ночь. Окунаться в то, что напоминает грязь, которую ничем не смоешь. Юнги не смог осуществить свой замысел сегодня, ему помешал Майк, но завтра Чонгук останется с ним наедине, и это осознание доводит омегу до грани. Физическая близость для него — это мука под ребрами. Тот, кто причинил ему боль в том некогда неизвестном месте, оставил неизлечимую рану, которая не будет забыта, как бы он ни пытался. Чонгук испытывает страх перед сексом, боится боли. Он совершенно не желает впускать альфу в свою интимную жизнь, потому что это разрушает его изнутри, заставляя задыхаться каждый раз. Чонгук слышит зов с первого этажа и спускается. Папа омеги стоит с округленными глазами, придерживая дверь, в которую поочередно вносят самые дорогие наряды от неизвестных им брендов. Чонгук сразу понимает, к чему все это. Свадьба. Подготовка по воле одного альфы, который все решает сам, а он, Чонгук, вынужден лишь смириться. Войти в эту гостиную, забитую огромным выбором, и ждать. — Сынок, это… — Это моя судьба, — бесцветно отвечает Чонгук, проходя мимо него. Они действуют исключительно по воле своего босса, слепо следуя каждому его указанию. Любое неповиновение чревато для них фатальными последствиями, они не успеют мяукнуть, как в каждой голове образуется дырка. Чонгук, мысленно оставаясь в стороне от происходящего, без труда перевоплощается, смиренно примиряя образы, лишь успевая окидывать взглядом свое отражение. — Сынок, это все такое красивое, — подбадривает его омега, касаясь плеча, когда Чонгук, облаченный в очередной наряд, стоит с тусклым видом. — Тебе нравится? — Очень, оно ведь такое… — Оставим выбор на этом, — гасит улыбку с родного лица Чонгук.

***

Эта свадебная феерия, без сомнения, оставит неизгладимый след в памяти. Особняк Минов, преображенный для грандиозного торжества, утопал в украшенном зелени саду, где толпились гости, незнакомые Чонгуку — настоящий парад аристократии. Набитый стол — просто пир богов, и живая музыка, словно сама душа праздника. А посреди всего этого великолепия — омега в свадебном одеянии, будто сошедший со страниц сказки. Его уши украшали золотые серьги, столь увесистые, что Чонгуку казалось, вот-вот оттянут мочки до земли, а голову венчала тиара, ниспадающая шелковой вуалью на лицо. Блузка из невесомых нитей, дополненная белоснежным костюмом — образ получился просто ангельским, проработанным до мельчайших деталей. Омеге даже чудилось, что Юнги просто решил блеснуть своим состоянием перед этими важными персонами, устроив такой шикарный показ мод. Но, признаться, выглядело это чертовски эффектно, и всем присутствующим явно было на что поглазеть, вернее, на кого. Именно этим Юнги и занимается. С момента появления Чонгука он не отводит от него взгляда. Хосок, расположившийся неподалеку с фужером в руке, мысленно аплодирует другу за предусмотрительность, так надежно оградившую омегу от чужих глаз и сохранившую его исключительно для себя. Чонгук едва держится, чтобы не вцепиться в глаза своему мужу, за то, как горит кожа, несмотря на закрытое лицо под его многообещающими взорами. Он будто насладиться им не может. Чонгук считает до десяти, выравнивая дыхание, и старается не думать о нем, концентрируясь на родителях, сидящих за круглым столом в дальнем конце. — Примите мои поздравления, — раздается внезапный голос со стороны, ближе к альфе. Хосок, искоса поглядывая на молчаливого омегу, протягивает руку Юнги. — Похоже, ты выцепил себе настоящее сокровище, дружище, — он словно играет с огнем, нацепив широкую улыбку. Юнги с предупреждающим прищуром пожимает ладонь. То, как Хосок оценивающе оглядывает его супруга, вызывает у альфы дикое недовольство, которое, впрочем, вовсе не смущает смелого гостя. Наоборот, его это забавляет. — А нам свою драгоценность покажешь? Грех такую красоту скрывать под обыденной одеждой, — Чонгук чувствует исходившее от сидящего альфы напряжение, от которого по коже пробегают мурашки. Этот человек, которого он встречает впервые, явно решил испытать свою судьбу. Омега не видит его лица, но интуитивно ощущает, что перед ними стоит кто-то, кто не уступает Юнги в дерзости, лишь умеет по-другому выражать свое превосходство — звонким смехом. — Ты мой гость, — холодным тоном отзывается Юнги. — Займи свое место за столом, пока не пришлось стать его украшением на блюде, — пока Хосок довольствуется реакцией, омега представляет картину, которая ярким образом проносится перед глазами. Чонгук, чьи мысли витали где-то далеко, внезапно оказывается в центре внимания. Он не был готов к такому напору, к такому прямому интересу, который, казалось, проникал сквозь все защитные оболочки, особенно со стороны супруга. Быть украшением на блюде — такое описание звучит зловеще. — Не злись, мой друг, я всего лишь хотел посмотреть на того, кто украл твое сердце, — улыбается Хосок, не получив желаемого, но больше не пытается, покидая их. Такие слова, произнесенные с невероятно легкой снисходительностью, лишь подчеркивали его уверенность. Он не видел, как Чонгук был окончательно сбит с толку, только Юнги, который оставался внешне невозмутим. Хосок, поддавшись внезапному порыву, решил лично убедиться в правдивости своих догадок, которые появились у него с внезапным появлением в жизни Юнги кого-то особенного. Альфа знал, что тот совершенно не открывается кому-либо, предпочитая держать свои истинные чувства под замком, и, по всему видимому, даже сам омега не познал ничего, кроме его прихотей. Но Хосок был слишком настойчивым, чтобы игнорировать любопытство. И стоя перед ними, он наблюдал за реакцией, пытаясь уловить малейший намек на то, что скрывается за ледяным спокойствием, однако, увы, ничего, кроме враждебности, он там больше не нашел. День запоминающегося праздника подходит к концу, и уже ближе к сумеркам гости приходят в движение, начиная расходиться по машинам и разъезжаться по своим домам, что окончательно омрачает взволнованного до страха Чонгука. — Сынок, поздравляю, будьте счастливы, — со слезами на глазах подходит омега, обращаясь к молодоженам. — Мой дорогой, вот ты и замужем, — платком утирая щеки, целует он сына в макушку, не рискуя поднять вуаль, получив короткий взгляд в свою сторону. Гюн, пожелав крепких уз, обнимает сына, прощается и, держа за руку омегу, ведет его к машине. Сердце Чонгука бьется сильнее, но он тут же забывает о волнении, когда чужая рука скользит по бедру. Юнги весь вечер сдерживал желание плюнуть на всех, схватить своего новоиспеченного супруга, утащить в спальню и показать ему свою истинную, животную натуру. — Время пришло, — бросает он, обращаясь к дрожащему омеге, и поднимается на ноги, крепко сжимая руку, украшенную массивным фамильным кольцом на безымянном пальце. Чонгук не может возразить, прилипшим языком к нёбу. Он поднимается, когда его тянут вверх, и, шатаясь на ватных ногах, которые вот-вот подкосятся, идет вслед за мужчиной к дому. Юнги уступает дорогу, наблюдая, как парень нехотя переступает порог спальни. Внутри украшено лепестками роз, рассыпанными слугами от входа до кровати. Затем альфа входит сам, заперев за собой дверь. Глухой стук, словно под дых кувалдой, — Чонгук мгновенно оказывается в крепких объятиях. Его тут же начинают раздевать под жадными поцелуями. Юнги везде. От него кожа горит, где он касается. Омега тщетно пытается вырваться. Задыхается от натиска альфы, который, охваченный безумием и страстью, совершенно не замечает сопротивления. Юнги подталкивает испуганного омегу к кровати, которая, как кажется Чонгуку, становится его личной Голгофой, и, развернув к себе лицом, впивается в дрожащие губы. Он целует его жадно, языком вылизывая, с дурманом в голове. Юнги совершенно не заботит, что тот не отвечает ему взаимностью. А Чонгук от страха думает, что вот-вот упадет в обморок. Но ничего не происходит, он по-прежнему стоит, чувствуя касания человека, который возьмет его прямо сейчас по праву, а после парень до утра будет реветь в углу с ощущением грязи на душе. Чонгук пребывает в замешательстве, не в силах решить, чего желает сейчас больше: скорейшего завершения неотвратимого кошмара или же унизительного падения на колени в ожидании неминуемой гибели от руки того, кто получит желаемое, не смотря на позорную мольбу. А ведь умолять бесполезно, потому что брачный долг неизбежен. Вариантов немного, а его челюсть уже трещит под натиском ненасытных терзаний. Юнги чувствует это внутреннее сопротивление, что лишь разжигает его страсть, когда он наблюдает за неловкими попытками увернуться. Ему приходится сдерживаться, чтобы не припечатать парня лбом к стене за укушенный язык, и выкручивает ему руки. — Укуси еще раз, я вырву твои зубы голыми руками, — угрожает он, вглядываясь в расширенные зрачки и не дожидаясь ответа, разворачивает к себе спиной, толкнув к тумбе. Сразу сокращает расстояние и тянет штаны одним рывком вниз. Чонгук осознает всю жестокость происходящего, когда альфа, пристроившись, разводит его ягодицы и, обильно смазывая дырочку, направляет член. Парень издает пронзительный крик, когда чужая плоть насильно преодолевает узкое сопротивление. Его движения становятся грубыми, намеренно причиняя страдания, как альфе нравится. Юнги действует с холодной расчетливостью, пока Чонгук, словно сломленная игрушка, впивается в твердую поверхность, пряча зареванное лицо, вымаливая лишь о скорейшем завершении происходящего ужаса. Но его желанию не суждено сбыться, особенно тем, что исходят из глубины души, и Чонгук в очередной раз убеждается в этом. Юнги достигает кульминации, вдавливая Чонгука в тумбу с такой силой, будто намереваясь пронзить его насквозь. Омега замирает, не издавая ни звука. Он остается неподвижным, когда член извлекают, и Юнги на мгновение любуется самой легкодоступной позой. Чонгук не реагирует на руку, которая с каждым движением оставляет следы на бледной коже, превращая бедра в кровоподтеки. Он запрещает себе плакать, когда его переворачивают, поднимают на руки, заставляя обхватить торс ногами, и снова насаживают на член. Чонгук сдерживается, тогда как Юнги выходит из себя, потому что вся его страсть переполняет, удваиваясь с каждой минутой. Этот омега сногсшибательно привлекателен, особенно в таком обличье, он словно фарфоровая кукла, которую непременно хочется заполучить, сломать. И это желание невыносимо сильное, сводящее с ума. Сам Чонгук не осознает, насколько он великолепен в своем отчаянии. Юнги не отрывает от него взгляда, замедляя темп, нарочно медленно двигаясь в нем, пока омега, вцепившись в широкие плечи, терпит, не поднимая головы. Резкий толчок заставляет омегу прикусить губу, не издавая ни звука. Юнги лишь усмехается, восхищаясь его стальной выдержкой. — Решил поиграть в молчанку? — спрашивает альфа, прижимая парня к стене и удерживая за бедра, толкается, склоняясь вплотную, едва задевая губами аккуратный нос. Чонгук не отвечает, мечтая, чтобы эта ночь поскорее закончилась, а образ того события, что преследует его, лишь усугубляет ситуацию. Он смог сбежать и выжить тогда, чтобы прибежать снова. Жаль только то, что омега не понимает всю глубину этого парадокса. — Ты меня доведешь, и я затрахаю тебя до смерти, а на утро заберут твой труп и выкинут к порогу твоей избушки, — в ярости произносит альфа, и Чонгук поднимает на него взгляд. — Да, смотри на меня, — снова заводится Юнги, не позволяя отвести глаза. — Чувствуешь, как он скользит в тебе, насколько ему нравится эта задница. Я буду драть тебя сутками, ты научишься подчиняться мне, будешь встречать с порога, стоя на этих худеньких коленках, в ожидании своего мужа, — делится своими фантазиями альфа, а Чонгук сглатывает обиду, потому что перед ним не человек, а чудовище, решающее его судьбу. Там — осколки его последней надежды, вновь возникшей когда-то из отчаянной веры в то, что беда дважды не случается. Но нет. Она пришла снова, повторилась, и теперь будет с ним каждую ночь и каждое утро. Будет в его лице, которое невозможно будет когда-либо полюбить. Чонгук видит в его глазах свое будущее: он станет домашней игрушкой для своего хозяина, который прикажет раздвинуть ноги, и Чонгук подчинится. Альфа будет этого хотеть постоянно, а ему придется выполнять. Точно домашняя шлюха, которую посадят на цепь, если он не повинуется больному выродку. Погруженный в потускневший взгляд, Юнги продолжает говорить, вот только Чонгук его не слышит. Он делает резкие выпады, доводит себя до оргазма и, замирая в нем, наполняет теплом изнутри. Едва альфа отступает, как Чонгук оседает на пол, прямо к ногам тяжело дышащего супруга, что вызывает на лице мужчины дьявольский оскал. Юнги как ни в чем не бывало уходит в душ, оставляя растерянного парня одного при тусклых свечах. Как только дверь за ним закрывается, в голове Чонгука мгновенно что-то щелкает. Сжавшись в комок, он начинает беззвучно рыдать. Сколько так прошло времени, омега не знает, но когда альфа возвращается, то находит его лежащим на полу, с сочащейся с бедра спермой. Поразмыслив, Юнги с легкостью поднимает на руки не сопротивляющееся тело и, отнеся к камину, аккуратно опускает на ковер, прислонив омегу спиной к креслу. Чонгук, поглощенный созерцанием пламени, остается неподвижным, а рядом с ним, в непринужденной позе на обитом кожей диване, расслабляется Юнги, сменивший свой обычный наряд на домашнюю одежду. В тишине оба погружены в свои мысли. Один, отпивая из бокала, размышляет о своем, другой же, с душой, полной скорби, неотрывно смотрит на языки пламени, проклиная суровую участь. — Когда-то в детстве была игрушка, которая стояла на прилавке, но она не продавалась. Стояла как символ года, а мне так хотелось ею обладать, — говорит расслабленный Юнги, наблюдая за огнем. — Я ходил туда постоянно, смотрел на нее, просил родителей купить, заставить отдать ее мне, но они не отдали. Они сказали мне, что я не получу ее, — горько усмехается, вспоминая, пригубив напиток. — Не получил. Я обладал всеми игрушками, которые хотел, но не ею. И вот спустя столько лет, ты мне ее напомнил. Такой же кукольный, казалось бы недоступный тогда, а теперь ты мой. Ты принадлежишь мне полностью, Чонгук. Ты в статусе супруга, но ты та самая вещь, которой нет у других, только у меня, — касается щеки безмолвного омеги Юнги. — Я буду облачать тебя в самые роскошные наряды и раздевать, кормить со своих рук и воспитывать, потому что без послушания ты не сможешь понять, чего я хочу. Альфа умолкает, вырисовывая линии на влажной щеке. Чонгук, потерявший силы, едва находит и собирает остатки мужества внутри себя. — Твой отец так же поступал с твоим папой? — не узнает свой голос омега, а Юнги на секунду задумывается, сверля его взглядом. Чонгук, совершенно не зная, что сказать, спросил первое, что пришло ему в голову. Возможно, ему настолько трудно поверить, глядя на Майка, что Юнги является его сыном. Они совершенно разные, хотя, как говорится, не стоит судить по обложке. Или, может быть, парень хотел узнать, что не он один переживает подобное, и что его ждет в конце. — Не могу точно сказать, — честно признается альфа. — Мой папа был образцовым супругом, по крайней мере, до того момента, как потерял рассудок, — говорит он безмятежно, будто обсуждает что-то обыденное. — Роды Хиро проходили тяжело, и, по стечению обстоятельств, мое появление на свет послужило катализатором его психического расстройства. Он перестал принимать меня, а затем и своего супруга. Майк старался оказать ему поддержку, но, в конечном итоге, Хиро определили в отделение для людей с ментальными проблемами. Ошеломленный Чонгук, поглощенный услышанным, на мгновение отрешается от собственных переживаний. Его поражает, как легко собеседник выдает столь чудовищные слова, совершенно лишенные сочувствия. Как такое возможно? Говорить о родном человеке, называя его буквально ничтожеством, изгоем общества — такое вызывает недоумение. — О чем ты размышляешь? Какая участь уготована тебе? — после минутного молчания интересуется Юнги, устремив взгляд на притихшего омегу, слегка сменив позу, дабы лучше рассмотреть половину лица. — Если твое присутствие не станет мне в тягость, ты обретешь долгую и послушную жизнь. Но если это произойдет, то тебя ждет участь быть похороненным на заднем дворе, заживо засыпанным землей, и от тебя останется лишь смутное воспоминание, как о некоем мистере Мин Чонгуке, — серьезно говорит альфа. — А если я сам наложу на себя руки? — Дерзай. Я вытащу тебя с того света, дабы ты познал все муки ада, — допивает альфа и ставит опустевший бокал на столик. — Я начну с твоих близких, ведь их гибель, я уверен, причинит тебе куда больше боли, чем твои собственные страдания, — говорит и поднимается Юнги, за локоть поднимая его вслед за собой. — Теперь иди, наполни ванну и жди меня, — приказывает он, любуясь идеальными чертами лица и целуя в висок, покидает спальню.

***

— Ты сегодня с самого утра по гостям, — усмехается Майк, заметив, как альфа выходит из внедорожника и направляется к веранде. — И вам доброго утра, Майк, — отвечает незваный гость, ослепительно улыбаясь и протягивая руку. — Как ваши дела? — Все отлично, спасибо. Присаживайся, — предлагает Майк, приглашая разделить с ним завтрак. — Я не завтракаю, — отказывается Хосок, бросив взгляд на входные двери. — Юнги у себя? — Он у себя в спальне, — подтверждает Майк. — Но вряд ли ты застанешь его в ближайшее время, — добавляет он, продолжая наслаждаться напитком. — Неужели супруг настолько очарователен? — усмехается гость, но все же занимает место за столом. Хосок всю ночь не мог сомкнуть глаз из-за своего любопытства. Причиной тому был омега, которого друг отказывался открыто показать. Поэтому он чувствовал непреодолимое желание увидеть мальчишку — такова уж натура альфы. Майк чувствует, что за его внезапным визитом кроется нечто большее, чем просто деловая встреча, ведь гость слишком часто бросает взгляды в сторону окон. — Итак, что же привело тебя к нам? — хозяин особняка решает сменить тему, проигнорировав предыдущий вопрос. — Мне нужно обсудить одно важное дело с вашим сыном, — немного помедлив, Хосок тянется за яблоком и, взяв нож, принимается его чистить. — Я хочу открыть еще один бизнес и решил, что никто лучше вашего сына не сможет мне помочь в этом. — Ты прав, Юнги действительно преуспевает в таких делах, — соглашается глава дома. — А если не секрет, то расскажи, чем именно хочешь заняться? — Никаких секретов, — отвечает Хосок, отправляя кусочек в рот. — Несколько дней назад ко мне прилетел хороший приятель из Японии. Он предложил идею совместного предприятия: обустроить на морском побережье зону отдыха. Он готов вложиться в строительство и рассчитывает получать половину от прибыли. — Почему бы тебе не заняться этим самостоятельно, без посторонней помощи? — недоумевает Майк. — Зачем тебе вообще кто-то в компаньоны? — Все дело во времени. Мне катастрофически не хватает его. Клуб сейчас в таком активном развитии, что львиная доля усилий уходит на поддержание его успеха, — делится с ним Хосок. — Я давно мечтаю о расширении, а это задача, которую я могу пока решить только при наличии партнера. — Пожалуй, ты прав, здесь без поддержки не обойтись, — поддакивает альфа, поглядывая на Хосока, который смотрит за его плечо. — Столь масштабное предприятие требует колоссальных усилий. Юнги, который задремал лишь под утро, не стал тревожить омегу. Всхлипы Чонгука еще долго преследовали его в полудреме, пока альфа, не выдержав, резко не притянул его к себе, угрожая и заставляя успокоиться. Он пообещал немедленное продолжение, если тот не прекратит портить его сон. Чонгук, который за прошедшую ночь претерпел все мыслимые и немыслимые прихоти альфы, собственного тела не чувствовал. Предел был достигнут к рассвету, и ему оставалось лишь прижать руку ко рту, задыхаясь от страха и стараясь не издать ни звука. — Не спится, Хосок? — с явным намеком произносит Юнги, переводя взгляд на часы, и присоединяется к ним. Майк, который уже и позабыл, когда его сын в последний раз завтракал дома, с интересом наблюдает, как тот наливает себе чай и делает бутерброд. — Да, не спится, — понуро вторит другу Хосок, продолжая держать в руке недоеденное яблоко с острым предметом. — Ты хорошо выспался? Вид у тебя бодрый. — Моя бодрость не связана со сном, — переводит взгляд на Хосока, надкусывая пищу. — В чем причина твоего раннего визита? — Только что разговаривал с твоим отцом, — отвечает Хосок, стараясь отогнать навязчивые мысли. — Я приехал по делу, мне нужна твоя помощь. — Говори, — не отвлекаясь от завтрака, произносит Юнги и в течение следующих минут внимательно слушает изложенную альфой просьбу. — Думаю, это предприятие имеет хорошие перспективы. Было бы разумно отправиться и осмотреть территорию, где планируется строительство. — Можешь выделить мне нескольких своих парней? Мне нужны надежные исполнители для разработки детального проекта. — Я направлю их к тебе, — подтверждает Юнги. — А вечером скатаемся туда, хочу лично посмотреть. Дальнейшая беседа протекает с участием Майка, затрагивая сугубо рабочие моменты, без перехода на личности. Хосок же в это время обдумывает, под каким предлогом проникнуть в дом. Присутствие альфы, занимающего наблюдательную позицию, напоминает хищника, охраняющего свою территорию, и он наверняка отреагирует на любую попытку приблизиться к омеге. Попытка — не пытка. — Отлучусь ненадолго в уборную, — произносит Хосок, поднимаясь, не прерывая беседы, и не замечает, как Юнги неотрывно следит за ним, пока он не исчезает за дверью. Размеры особняка, конечно, подразумевают определенную пустоту, но даже так Хосок не ожидал, что не сможет найти пацана. Он прошел мимо гостиной, заглянул в библиотеку и даже поднялся на второй этаж, вслушиваясь в каждый шорох. Никого. Везде царила лишь гнетущая тишина. Оставалась спальня Юнги — единственное место, где мог находиться омега. Хосок, бегло осмотревшись, направляется туда и, остановившись уже, тянет руку к дверной ручке, но не успел ее повернуть, как стальные пальцы неожиданно и крепко сдавливают его запястье. — Забыл, где находится уборная? — звучит ледяной голос. Хосок сталкивается с холодным, полным презрения взглядом и понимает, что совершил ошибку. Собравшись с мыслями, он отступает в сторону. — Столько дверей, все не упомнить, — усмехается он. — Достаточно помнить одно: тут каждая дверь принадлежит мне, как и то, что находится за ней, поэтому будь предельно осторожен, потому что одна из них может тебе очень дорого обойтись, — открыто угрожает ему Юнги. — Я учту это, — сверкнув глазами в ответ, ощущая злость на собственный провал, Хосок проходит мимо. Чонгук пребывает в замешательстве, не в силах осознать, в чем кроется причина произошедшего. Внезапно ворвавшийся в спальню альфа безжалостно прервал его покой, буквально выдернул из дремы, поставив омегу на четвереньки. Вот уже несколько минут длится эта унизительная пытка: альфа, грубо заламывая руки Чонгука за спиной, с такой же силой вдалбливает дрожащее местами в отметинах тело в матрас. В глазах Юнги читается животный гнев, который, к счастью, парень не видит. Стиснув зубы, Чонгук изо всех сил пытается сдерживать нарастающий ком в горле, терпя агрессивное трение сзади. Невольные стоны вырываются из его груди изредка, когда палач меняет направление, углубляя и без того болезненное вторжение. Молчаливое повиновение Чонгука лишь усиливает раздражение Юнги. Ему хочется окунуться в звуки стонов, раствориться в них, чтобы вычеркнуть из памяти произошедшее за дверью. Мысли о том, что привело Хосока к их спальне, преследуют его. Он отчаянно пытается не представлять жуткие картины, которые, словно подливая масла в огонь, рисуют чужие руки, желающие прикоснуться к его омеге. Но справиться с этим альфе не удается, и единственный, кто расплачивается за омраченное утро, — это парень, ставший его причиной. Юнги ускоряется и позволяет волне экстаза накрыть себя, совершенно игнорируя происходящее вокруг. Ему наплевать, как там все щиплет и горят кровоточащие ссадины у омеги. Замерев на мгновение, чтобы восстановить дыхание, он смотрит на подрагивающие плечи, ласково проводит ладонью по позвоночнику и, извлекая член, слазит с него. Чонгук не двигается, ему уже все равно в какой позе он стоит перед ним — он состоит лишь из невыносимой боли, затмевающей все, что испытывал даже этой ночью. Ему оставалось лишь дожидаться, пока чудовище аккуратно вытрет остатки простыней, безмолвно застегнет свои безупречно отглаженные брюки и оставит его умирать в разворошенной постели, ставшей для него супружеским дном ада.