Чешуя под кожей

Геральт вышел из леса к озеру, как выходит к дому: чуть быстрее на последних шагах, с таким видом, будто просто надо добраться до воды и смыть с себя день, а там уж всё наладится. Вечер подсиневал, свет от луны разлился тонкой сталью по глади, где-то за камышами крикнула птица. Ведьмак остановился у знакомого валуна, скинул через плечо сумку, куснул губу — привычка вместо стука — и прикоснулся пальцами к воде. — Я пришёл, — сказал он в озеро. Паузу наполнил лёгкий, знакомый мотив — не совсем целая мелодия, скорее приветствие, которое можно сыграть даже пузырями. Вода мягко качнулась, под поверхностью мелькнули серебристые полоски — и вот он, Лютик, вынырнул, встряхнул чёлку так, что в лунном свете разлетелись искры, и расплылся в улыбке. На плечах — капли, на ключицах — тонкие прозрачные плёночки, как у стрекоз, хвост — длинный, сильный, в чешуе синих и золотых оттенков; на щеках — живые ямочки, как у самого человекочеловека. — Ты поздно, — укоризненно пропел он, подплывая ближе и упираясь ладонями в кромку камня. Голос у него был сладкий, но с морской нотой — как всё, что из воды. — Я уж подумал, что утопцы тебя съели, а я останусь без твоего ворчания. Как же жить без него? — Утопцы меня вряд ли съедят, — проворчал Геральт; «ворчал», конечно же. — Горькие на вкус. Ты им понравишься больше, но я не отдам. Лютик рассмеялся, откинул голову, и от смеха зашевелились тонкие плавники за ушами. Ведьмак почувствовал — ну вот, стало легче. — Что это у тебя? — Сирена навис над валуном, заглядывая жадными глазами: в руках у Геральта обнаружилась холстина, подвязанный меховой мешочек и плоская жестянка. — Ты принёс трофеи? Или опять… колтуны, шрамы, травы? Дай угадаю: внутри — скука. — Скука — это когда ты молчишь, — сказал Геральт. Развязал холстину, сдвинул ближе. — Еда. На валун легли куски чёрного хлеба с зажаристой корочкой, связка вяленого мяса, маленькая глиняная банка с тушёной капустой, плоский сыр с орехами и горшочек с мёдом. Жестянка оказалась кружкой — простая, походная. Лютик заморгал, как будто ему на ладонь посадили солнечного зайчика. — Это… мне? — он взял ломоть хлеба двумя пальцами, понюхал. — Человеческое… Клянусь ракушками, мне приносили жемчуг, ножи, резные гребни, даже песок «с южного берега» — в мешочках, представляешь? Но еду… Еду — нет. — Ножами не наешься, — мрачно констатировал ведьмак. — И песком тоже. Давай сюда. — Он располовинил хлеб, намазал мёдом, положил сверху тонкую пластинку сыра. — Хватит смотреть, пробуй. Только не мочи. Не вздумай макнуть в озеро. — Я… а почему? — искренне удивился Лютик и секунду ещё держал ломоть над водой, как ласточка держит крыло. — Ну хорошо-хорошо. Я культурный. Он осторожно откусил, медленно, будто боялся спугнуть вкус, и тут же широко распахнул глаза. Выражение лица «сирены, который впервые попробовал человеческий хлеб с мёдом» следовало бы рисовать на церковных стенах — для вдохновения уставшим путникам. — Он… хрустит! И он сладкий, но не как водоросли. И твёрдый, но не как раковина. И… — Лютик заглотнул ещё. — Это очень хорошо. Почему это так хорошо? Это магия? — Это мука и печь, — сказал Геральт, но уголок губ всё-таки дернулся. — И человек, который умеет. Они ели вместе: Геральт деловито раскладывал, молча пододвигал, иногда успевал сам — больше чтобы напоминать себе, что он тоже нуждается в еде, чем из желания насытиться. Лютик пробовал, разваливал на языке вкусы, то и дело шептал «о-о» и «мм», смешно морщась, если на зуб попадался орех. — Не торопись, — проворчал Геральт, когда сирена чуть было не запихнул в рот сразу и хлеб, и мясо. — Я тебя в лагерь не отдаю, никто не отберёт. — Я не тороплюсь, — с полным ртом солидно заверил Лютик и аккуратно слизнул мёд с пальцев, стрельнув глазами в сторону ведьмака: мол, ты это увидел? Потому что я, кажется, подсмотрел, как тебя расшатывает такая мелочь. Геральт сделал вид, что не увидел. И только поставил рядом с валуном маленькую треногу, принесённую из-под хвои, подвесил кружку, плеснул воды, сыпанул трав — запахло мятой, зверобоем и полевым мёд ом. — Чай, — буркнул он, почему-то оправдываясь. — Травы от Кейры. Сказала — «для тех, кто много поёт и мало спит». С тебя — песня. С меня — горячее. — Ты ужасно романтичен, когда ворчишь, — предупредил Лютик и прижался к кромке валуна, подбирая хвост, чтобы не задел костерок. Мокрые волосы прилипли к шее; Геральт внезапно снял плащ и накинул на его плечи. — О! Ты ещё и тёплый. Я так и знал. — Замёрзнешь — будешь чихать на ноты, — отрезал ведьмак. — Мне это надо? Лютик рассмеялся: водяной смех у него был как звон ракушек. Напиток дошёл до нужной температуры, кружка обожгла ладонь, и Геральт, слов не говоря, приложил её к пальцам Лютика. Тот сделал осторожный глоток, зажмурился от наслаждения, а потом вдруг стал очень серьёзным. — Знаешь, — сказал он негромко, так, будто боялся испугать собственные слова, — мне иногда кажется, что всё, что я знаю о людях, я слышу в ваших песнях. Вы поёте о том, как вы любите, и как голодны, и как глупы, и как велики; и всё понятно. Но есть вещи, о которых вы не поёте. Например — вот так. Чтобы кто-то пришёл и… принёс хлеб. Геральт помедлил, затем медленно протянул руку, коснулся шеи, там, где у сирены под кожей мельтешат тонкие светлые прожилки — не совсем вены, не совсем что-то решающее, но очень живое. Пальцы погладили, как гладят коня по шее, чтобы сказать: «да, я здесь, да, я понял». — Я не пою, — сказал он. — И не умею говорить. Я приношу еду. У каждого — своя школа. — Неплохо у тебя получается, — шепнул Лютик, наклоняясь ближе. Поцелуй случился так естественно, будто они уже сто лет так и встречались на этом камне: странно, мягко, с солёной ноткой озера и мёдом на краю губ. Геральт на секунду застыл — привычка проверять, убеждаться, выдерживать — а потом наклонился, вернул, и всё остальное стало простым. Кожа сирены была прохладнее, чем у человека; чешуя под руками — гладкая, совсем не «скользкая», как подтверждение того, что вода тоже бывает тёплой, если в ней поселить доверие. — Мокро, — проворчал ведьмак, когда воздух всё-таки понадобился. — Сапоги промокнут. — Сними, — невинно предложил Лютик и тут же получил взгляд «не перегибай». — Ладно-ладно. Давай я тебя… — он поднялся выше, зацепился ладонями за ткань плаща, тянулся, как мог. — Ты же понимаешь, что я сейчас тебя либо поцелую, либо стащу в воду. И у меня, как видишь, нет диплома самоконтроля. — Стащишь — вытащу обратно, — сурово сказал Геральт и поймал его за запястья, притягивая ближе. — Без геройств. Они снова поцеловались, уже медленнее — так, чтобы запомнить. Воздух пах мятой от чая, дымом и чем-то неуловимо-родным — как будто весь мир выдохнул: «так, хорошо, пусть будет так». За камышами что-то плеснуло; ночь пододвинулась ближе. — Что за заказ был? — спросил Лютик, когда они всё-таки разлепились. — Ты пришёл как-то особенно… мм… спокойно ворчащий. — Ничего интересного. Козодой, которого деревенские обозвали «страшным призраком», — Геральт скривил рот и отломил кусок сыра, подал. — Пугал баб. Я его — он меня — потом мы поговорили. Закончилось печально для дураков, но без крови для того, кто не виноват. Нормальный день. — Нормальный день — это когда ты приходишь, — заметил сирена. — И ворчишь, что я мокрый. И приносишь чай. И хлеб. И… — он помолчал, повёл плечом, поправляя плащ. — И остаёшься хотя бы на чай. — На чай — да, — сказал Геральт. — На ночь — нет. Мне утром в город. Трактирщик обещал сдать мне ещё одного «страшного призрака». За два серебряных и честное слово. — Честное слово трактирщика — это очень опасная валюта, — серьёзно сообщил сирена. — Меня на такие «честные слова» пытались обменять на корягу, сломанный якорь и письмо бывшей. Я отказался. У меня стандарт обмена другой. — Какой же? — Геральт глянул из-под бровей. — Хлеб, — без колебаний ответил Лютик и кивнул на валун. — И чтобы пришёл. И чтобы ворчал. И… иногда… — он чуть усмехнулся, — чтобы целовал. Не часто. Чтобы не зазнавался. — Это я умею, — сказал Геральт. — Не зазнаваться. И поцеловал ещё раз — коротко, так, как целуют «до свидания»: без обещаний, но с чем-то таким, что уже обещание само по себе. Потом забрал кружку, разлил чай, и они сидели — он на камне, сирена — на воде, укрытый плащом и ночной тихой тьмой. Говорили понемногу: про снег в горах, про странного карпа с белой пяткой, который «поёт басом», про то, что надо принести в следующий раз — пирожки с маком? Лютик облизнул губы: «Мак — это как маленькие звёздочки, да?» — Не рви мой сапог, — неожиданно сказал Геральт, когда хвост сирены задел его лодыжку. — Я знаю, ты играешь. Но сапоги у меня одни. — Я нежно, — заверил Лютик и «случайно» ещё раз ткнулся довольно острым плавником. — Это называется «ласка». Термин из вашего кладовища слов. Ты ворчишь — я улыбаюсь. Можно подумать, что мы договорились. — Договорились, — нехотя согласился ведьмак. — Я приношу еду. Ты — перестаёшь тащить меня в воду. На сегодня. — На сегодня, — кивнул сирена. — А завтра… завтра тоже придумаем, что договориться. Когда чай закончился, а мёд был аккуратно вылизан с крышки горшочка, Геральт собрал вещи, поднялся, поправил на плечах ремни. Лютик вынырнул ближе к кромке, подался вперёд, вытянулся — и ещё один поцелуй случился сам собой. Лёгкий, как знак, как печать под договором, как… как «до встречи». — Не пропадай, — сказал сирена. — Даже если будут утопцы, козодои и честные трактирщики. Я тут. Хлеб — это серьёзно. — Я запомнил, — ответил Геральт. — Хлеб и не зазнаваться. Он ушёл в лес так же тихо, как пришёл. А у озера ещё долго пахло мятой и мёдом, и в лунных дорожках, казалось, звенел чей-то ленивый, довольный смех — тот самый, который выпрямляет спину, отпускает лоб и говорит: можно жить. Можно есть хлеб. Можно ворчать. И можно целовать сирену, который, кажется, давно ждал именно этого.