Серебряный лотос

Лифт поднимался на последний этаж в гулкой, стерильной тишине. Гермиона стояла, прижавшись спиной к холодной стенке, чувствуя, как каждый мускул в её теле дрожит от напряжения и текилы. Беллатриса стояла рядом, неподвижная, смотрящая прямо перед собой на цифры, меняющиеся над дверью. Её профиль в тусклом свете был резок, как лезвие. Рука, сжимавшая ключ от квартиры, была белой в костяшках. Дзиннь. Лифт остановился. Двери разъехались. Квартира была именно такой, какой и должна была быть у Беллатрисы: огромное пространство с панорамными окнами во всю стену, за которыми лежал ночной Лондон, усыпанный огнями. Всё в оттенках серого, чёрного и белого. Ничего лишнего. Ни одной личной фотографии. Запах — чистый, холодный, с лёгкими нотами можжевельника. Это было не жилище, это была крепость. Или витрина. Беллатриса бросила ключи на длинный бетонный консольный стол. — Хочешь выпить? — спросила она, не оборачиваясь, направляясь к мини-бару, встроенному в стену. — Нет, — выдохнула Гермиона. Её голос прозвучал хрипло. Она всё ещё стояла у входа, как незваный гость. — Правильно, — кивнула Беллатриса, но налила себе виски в тяжёлый бокал. Она отпила глоток, повернулась к Гермионе, облокотившись о барную стойку. Смотрела на неё через всю комнату, через эту пустоту. — Зачем же ты пришла? Гермиона не знала, что ответить. «Потому что ты меня зовёшь каждым своим взглядом. Потому что я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Потому что это единственное, что имеет смысл». Вместо этого она сказала: — Я не знаю. — Врёшь, — отрезала Беллатриса, отставив бокал. Она медленно пошла через комнату. Каждый её шаг отдавался в Гермионе пульсацией где-то в самом низу живота. — Ты знаешь. Ты знала с той самой первой растяжки, когда я почти села на твои бёдра, а ты не оттолкнула меня. Ты знала, когда позволяла мне трогать тебя там, где ни один тренер не имеет права прикасаться. Ты знаешь сейчас. Она остановилась в сантиметре от неё. Не касаясь. Но Гермиона чувствовала её тепло, её энергетическое поле, которое было плотным, как шёлк, и опасным, как разбитое стекло. — Я знаю, — прошептала Гермиона. — И ты знаешь. Это было всё, что нужно было сказать. Беллатриса вздохнула — долгим, сдавленным звуком, будто сбросила с плеч невероятную тяжесть. И потом её руки поднялись, и пальцы впились в волосы Гермионы, и потянули её в поцелуй. Это не было продолжением танцпола. Это было началом войны. Поцелуй был не сладким, не нежным. Он был голодным, отчаянным, полным ярости и того самого подавленного влечения, которое копилось неделями. Зубы стучали о зубы, языки боролись за главенство. Это был поцелуй-поединок. Беллатриса отбросила её куртку на пол, её собственные руки уже задирали тонкий свитер Гермионы, ища кожу. Они двигались по комнате, спотыкаясь, не разрывая контакта. Гермиона чувствовала холод стекла окон за своей спиной, когда Беллатриса прижала её к нему. Вид на ночной город плыл у неё за головой. Беллатриса оторвалась от её губ, её дыхание было прерывистым, глаза в полумраке горели чёрным огнём. — Ты уверена? — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность, уязвимость. — После этого пути назад не будет. Не здесь. Не между нами. — Я не хочу назад, — задыхаясь, ответила Гермиона и сама потянулась к поясу на её кожаных штанах. Белла наблюдала за ней, как хищница. — Ты всё ещё зажимаешь челюсть, — сказала она вдруг, подходя близко. — Расслабиться не можешь? Она взяла у Гермионы пустой бокал. Их пальцы соприкоснулись. Искра. — Я не… — Молчи. Это не было поцелуем. Это было захватом. И в ответ на эту грубую силу в Гермионе что-то щелкнуло, сдалось, освободилось. Огромный, давящий камень, который она таскала в себе неделями — груз невысказанного, недосказанного, напряжения в отношениях, вечного контроля — вдруг сдвинулся с места. Они упали на широкий низкий диван. Время для нежностей кончилось. Беллатриса доминировала с безжалостной эффективностью тренера. Её руки, знающие каждую мышцу, теперь срывали одежду, исследуя новую для себя территорию. Она не спрашивала, она командовала телом, которое знала лучше, чем его хозяйка. И Гермиона… отдавалась. Полностью. Стоны, которые вырывались из её горла, были не только от страсти, но и от невероятного облегчения. Наконец-то можно не думать. Наконец-то можно не контролировать каждый вдох и каждый жест. Кто-то другой взял на себя бремя решений, бремя власти. И это было освобождением. — Вот видишь? — прошептала Белла хрипло ей в ухо, её пальцы властно впивались в бедро Гермионы. — Никакого сопротивления. Только отдача. Как в шавасане. Просто… падаешь. И Гермиона падала. В пропасть, где не было мыслей о завтрашнем отчете, о неловком молчании за ужином с партнершей, о вечном чувстве, что она недостаточно хороша, старательна, совершенна. Здесь, на этом черном кожаном диване, под властными руками Беллатрисы, она была достаточно. Достаточно хороша, чтобы её желали с такой жадной, всепоглощающей яростью. Когда волна накрыла её, смывая последние остатки напряжения, это был не просто оргазм. Это был катарсис. Взрыв, который унес с собой тонны накопленного стресса. Она лежала, задыхаясь, и сквозь туман в голове пробивалось странное, почти детское чувство — чистой, безудержной радости. Как будто она сбросила тяжелый рюкзак после долгого, изматывающего похода. Она лежала на спине, глядя в темный потолок, и глупая улыбка растягивала её губы. Облегчение. Невероятное, всезаполняющее облегчение. А потом, как ледяная вода на раскаленную кожу, пришла мысль. Дафна. Имя прозвучало в голове тихим, отчетливым ударом колокола. Дафна, которая, наверное, смотрит сейчас сериал и ждет её сообщения « Дорогая, я скоро буду дома». Дафна , с которой они только что на днях, с трудом, но все же помирились после очередной глупой ссоры. Дафна, которая доверяла ей. Улыбка слетела с её лица. Радость и облегчение никуда не делись — они по-прежнему грели изнутри, стыдное, постыдное тепло. Но поверх них, холодной тяжелой пленкой, легла вина. Острая, тошнотворная. Она изменила. Не просто уступила порыву, а предала. Сознательно. Вкусно. С наслаждением. Она медленно поднялась, ощущая приятную ломоту в мышцах и ледяной комок в груди. Стала собирать одежду, избегая смотреть на Беллу, которая лежала рядом, наблюдая за ней томным, удовлетворенным взглядом. «Я ужасный человек, — думала Гермиона, застегивая блузку дрожащими пальцами. — Ужасный, эгоистичный человек». Но даже эта мысль не могла до конца затмить тот странный, светлый след, что оставило в ней это падение. Облегчение и вина вели в ней тихую, отчаянную войну. Она достала телефон. На экране горело непрочитанное сообщение: «Скучаю. Ты скоро?» от Дафны. Она закрыла глаза, на секунду прижав телефон ко лбу, все ещё чувствуя на губах вкус текилы и Беллы. А затем, с тяжелым сердцем и странно легкой душой, начала печатать ответ. — Я должна уйти, — тихо сказала Гермиона в потолок. Не было ни ласки, ни сожаления. Констатация факта. — Но ты вернешься. — Да, — глухо ответила Гермиона, натягивая свитер. Ложь вышла легко, будто она практиковалась в ней всю жизнь. — Хорошо, ты знаешь, где меня найти , — сказала Беллатриса. Она села, накинула на плечи свой сброшенный ранее топ. В свете, падающем из окна, её лицо было усталым и невероятно красивым. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Понятно? Ничего не было понятно. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Она дошла до двери, не оборачиваясь. Рука уже лежала на ручке, когда позади раздался её голос, тихий, но чёткий: — Гермиона. Та обернулась. Беллатриса не подошла ближе. Она стояла у окна, королева своего пустынного королевства. — Я хотела тебя с первого занятия. Это был прощальный выстрел. И комплимент, и напоминание о роли, и что-то вроде прощания. Гермиона вышла, бесшумно прикрыв дверь. Такси домой. Лондон в предрассветной мгле. Она смотрела в окно, чувствуя, как между её бёдрами ноет приятная, стыдная боль. Запах Белла— смесь пота, кожи и дорогого мыла — всё ещё был на ней. Она должна была принять душ. Уничтожить все доказательства. Дафна спала, когда она вернулась. Гермиона осторожно прошла в ванную, включила воду погорячее. Она стояла под душем, скребя кожу мочалкой, пытаясь смыть не грязь, а память. Но память была внутри. В каждой разбуженной ею мышце, в каждом поцелуе, который жёг губы. Она легла в постель, стараясь не шевелиться. Дафна потянулась во сне, обняла её, прошептала что-то невнятное. Гермиона лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.