Серебряный лотос

Дафна выпила для храбрости ещё в такси. Не много – один большой глоток из плоской фляжки с виски, которую она носила в сумочке на экстренный случай. — Только не пахни алкоголем, ради всего святого, — пробормотала Гермиона, глядя в запотевшее окно на мокрые улицы. — Не пахну. Я пожую жвачку. И она не поймёт. У неё обоняние только на неуважение и фальш, — Дафна нервно теребила прядь волос. Она выглядела хрупкой и очень молодой. Гермионе вдруг дико захотелось её защитить. Но от кого? Всего лишь от её матери. Если бы она только знала. Сама Гермиона была одета в то самое синее платье – элегантное, строгое, купленное по настоянию Дафны. Оно действительно было к лицу. — Кто она вообще? — спросила Гермиона, чтобы заглушить внутреннюю тревогу. — Мама? Бизнес. Искусство. Политика. Путешествия. Всё, что угодно, кроме чувств, личной жизни и всего, что имеет настоящую ценность, — язвительно ответила Дафна. — Главное – не спорь с ней открыто. Если не согласна, скажи что-то вроде «интересная точка зрения, я подумаю». Она ненавидит, когда с ней спорят девушки. Мужчинам ещё может позволить. Девушкам – нет. Гермиона кивнула, впитывая инструкции. Ей представлялась властная, седая дама в костюме Chanel, с ледяными глазами и презрительно поджатыми губами. Такси остановилось у высоченного стеклянного небоскрёба в Канари-Уорф. Не таунхаус. Пентхаус. — Боже, — выдохнула Дафна, глядя на сияющую башню. — Она переехала. Не сказала. Конечно. Лифт мчался вверх так быстро, что закладывало уши. Гермиона сжала сумочку, пытаясь унять дрожь в руках. Она думала о Белле. Где она сейчас? Что делает? Может, тоже нервничает перед свиданием? Смешная мысль. Белла не нервничает. Она владеет ситуацией. Всегда. Лифт остановился. Перед ними была единственная дверь из матового тёмного дерева. Дафна глубоко вздохнула и нажала кнопку звонка. Внутри заиграли мягкие, мелодичные куранты. Гермиона выпрямила спину. Держись. Это всего лишь пара часов. Потом вернёшься к нормальной жизни. К йоге. К Белле. Дверь открылась. И время остановилось. В дверном проёме, освещённая мягким светом из холла, стояла женщина. Высокая. Стройная. В длинном, облегающем чёрном платье из тяжелого шёлка, с глубоким вырезом на спине. Её тёмные волосы, обычно собранные в тугой узел, теперь были распущены, тяжёлой волной лежали на плечах. На лице – лёгкая, ожидающая приветствия улыбка, предназначенная для дочери. Это длилось долю секунды. Потом взгляд женщины скользнул с Дафны на Гермиону. Улыбка застыла. Испарилась. Глаза, тёмные, всевидящие глаза, которые Гермиона видела то сосредоточенными на её позвоночнике, то затуманенными страстью на чёрном кожаном диване, – расширились. В них промелькнуло молниеносное вычисление, распознавание, и затем – абсолютный, немой шок. Ледяной ужас. То же самое зеркальное отражение шока ударило и в Гермиону. Воздух вырвало из её лёгких. Мир сузился до точки – до этого лица. Белла. Её губы приоткрылись, чтобы выдохнуть это имя, но звук застрял. Мозг отказывался складывать картинку. Белла. В чёрном платье. В пентхаусе. На пороге. Мама Дафны. Мама Дафны – это Беллатриса Блэк. Беллатриса Блэк – это Белла. Её тренер. Женщина, с которой она… О, Боже. О, БОЖЕ. В глазах Беллатрисы шла своя катастрофа. Гермиона. Здесь. С моей дочерью. Держит её за руку. «Мы приехали». Коллега Дафны. Та самая коллега. Девушка. Её девушка. Та, которую я… с которой я… прошлой ночью. Моя дочь. Моя клиентка. Мой… грех. Мёртвая тишина повисла в шикарном холле. Тикали только какие-то невидимые дорогие часы. Дафна, ничего не понимая, оглянулась с недоумением с матери на подругу и обратно. Напряжение между ними было физически ощутимым, как гроза перед ударом. — Мам, — голос Дафны прозвучал неестественно громко, пытаясь пробить этот лёд. — Это Гермиона. Гермиона, это моя мама, Беллатриса. Имя. Беллатриса. Оно прозвучало как приговор, как ключ, открывающий дверь в самую страшную реальность. Все кусочки мозаики с грохотом встали на свои места, образуя не картину, а минное поле, на котором они все уже стояли. Беллатриса первой пришла в себя. Маска безупречной хозяйки, стоившая ей, должно быть, невероятных усилий, скользнула на её лицо. Но не скрыла смертельной бледности. — Гермиона, — произнесла она, и её голос, обычно такой уверенный, бархатный, слегка дрогнул. Он звучал так же, как несколько часов назад, когда она шептала ей на ухо в полумраке своей гостиной. — Какая… приятная встреча. Это было всё, что она смогла выдавить из себя. Фраза висела в воздухе, полная чудовищного, непроизнесённого смысла. Гермиона, чувствуя, как пол уходит из-под ног, машинально протянула руку. — Очень приятно, Беллатриса. Рукопожатие было быстрым, ледяным. Пальцы Беллатрисы, те самые пальцы, что так мастерски и страстно касались её тела, дёрнулись, едва коснувшись её кожи, будто обожглись. — Проходите, пожалуйста, — сказала Беллатриса, отступая вглубь холла. Её движения были механическими. Она не смотрела больше на Гермиону. Смотрела куда-то в пространство над её плечом. Пентхаус был стерильно-роскошным, как страница из архитектурного журнала. Всё то же: бетон, стекло, чёрный лак, белый мрамор. Ничего личного. Кроме одного. Гермиона заметила на низком столике знакомую чёрную керамическую вазу с голой веткой японского клёна. Та самая, из её кабинета в студии. Знак. Их общий, страшный секрет, выставленный напоказ, как издевательство. Ужин был самым мучительным опытом в жизни Гермионы. Стол был сервирован безупречно. Еду, должно быть, привозил кейтеринг – она была изысканной, сложной и абсолютно безвкусной, как и предсказывала Дафна. Вино лилось рекой. Дафна, с каждым глотком становясь разговорчивее и пытаясь заполнить гробовую тишину, болтала о своей работе, о планах, о путешествии, которое они с Гермионой хотели бы совершить. Беллатриса сидела во главе стола, прямая, как струна. Она изредка задавала Дафне вежливые, отстранённые вопросы, кивала. Но её взгляд, когда он на секунду скользил по Гермионе, был ледяным ножом. В нём читалось всё: шок, ярость, предательство, отвращение… и, под всем этим, тлеющий, запретный уголёк того же самого влечения, что сводило их с ума. Она видела синее платье. Видела, как Гермиона еле держит вилку. Видела её панику. И, казалось, находила в этом какую-то мрачную, садистскую отраду. — Гермиона, Дафна говорила, ты юрист? — спросила Беллатриса вдруг, отпивая вина. — Да, — прошептала Гермиона, заставляя себя поднять глаза. — Корпоративное право. — Напряжённая работа. Как ты справляешься со стрессом? — в её голосе была ядовитая, скрытая игла. Только они двое понимали истинный смысл вопроса. — Я… я хожу на йогу, — с трудом выдавила Гермиона. — Это помогает. — Ах, йога, — губы Беллатрисы искривились в подобие улыбки. — Полезно. Особенно с хорошим тренером. Тебе повезло с инструктором? Гермиона почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Да. Очень. — Мама, я же говорила, — вступила Дафна, сияя. — Я подарила Гермионе абонемент в «Silver Lotus». Помнишь? Твою студию. Ты же говорила, там лучшие тренеры! Беллатриса медленно повернула голову к дочери. В её глазах было что-то невыносимое. — Да, — сказала она ледяным тоном. — Я помню. Как же. Ты говорила, что я там не бываю. Что это просто мой бизнес. — Ну, так и есть! — засмеялась Дафна, уже изрядно выпившая. — Ты же не ведёшь занятия. Ты только… владеешь. Беллатриса взглянула на Гермиону. — Да, — повторила Беллатриса, отводя взгляд. — Только владею. Внезапно за окном грянул гром. Начался настоящий ливень. Стекла задрожали от потока воды. — О чёрт, — пробормотала Дафна, глядя на хлынувший дождь. — Нам никогда в таком не доехать. Беллатриса поднялась, подошла к окну, глядя на потоп. — Останьтесь, — сказала она без интонации, не оборачиваясь. — У меня есть свободные комнаты. Ехать в такую погоду – безрассудство. Это не было приглашением. Это был приговор. Дафна попыталась возразить, но было ясно – они в ловушке. И ловушку эту расставила сама судьба, или их собственные переплетённые ложью жизни. Комната, которую отвела им Беллатриса, была гостевой, шикарной и холодной. Большая кровать. Ещё один вид на залитый дождём город. Дафна, пьяная и вымотанная от напряжения, почти сразу провалилась в сон, бормоча что-то невнятное. Гермиона лежала рядом, не в силах сомкнуть глаз. Она слышала каждый шорох за дверью. Чувствовала присутствие Беллатрисы за тонкой стеной. Её тело помнило каждое прикосновение этой женщины. А теперь эта женщина была в двух шагах. И была матерью девушки, что спала рядом с ней. *** Дафна спала тяжёлым, пьяным сном, её дыхание было ровным и глухим. Гермиона лежала рядом, глядя в потолок, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Каждая клетка её тела была натянута как струна, настроенная на вибрацию, исходящую из-за стены. Оттуда, где была она. Невыносимо. Тиканье часов на тумбочке резало слух. Дождь за окном стих, превратившись в назойливую капель. Гермиона осторожно приподнялась, стараясь не потревожить Дафну. Ей нужно было воды. Или воздуха. Или просто уйти из этой комнаты, где пахло духами Дафны и тяжёлым грузом её собственной лжи. Босиком, в одной футболке и пижамных шортах, она выскользнула в коридор. Огни были приглушены. В огромной гостиной царил полумрак, подсвеченный лишь городскими огнями за панорамным стеклом. И силуэтом у окна, с бокалом в руке. Беллатриса. Она не спала. Стояла неподвижно, будто её высекли из тёмного мрамора, часть ночного пейзажа. Гермиона замерла на пороге. Инстинкт велел развернуться и бежать. Но ноги не слушались. Она сделала шаг. Потом другой. Скрип половицы под босой ногой заставил силуэт у окна повернуться. Лицо Беллатрисы в отражённом свете было нечитаемым. Но напряжение между ними было таким же плотным, как и за обеденным столом, только теперь без свидетелей. Оно висело в воздухе, густое, опасное. — Не спится? — голос Беллатрисы был низким, ровным, но Гермиона уловила в нём лёгкую хрипотцу. От вина? От чего-то ещё? — Воды хотела, — пробормотала Гермиона, не двигаясь с места. — Шкаф слева от холодильника. Стаканы чистые. Гермиона не пошла за водой. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки. — Зачем ты это сделала? — вырвалось у неё шёпотом, полным боли и ярости. — Зачем ты… вела мои занятия? Знала же, кто я! Беллатриса медленно поставила бокал на подоконник. Звук был звонким в тишине. — Я не знала, — ответила она с ледяной чёткостью. — Я знала, что ты коллега Дафны. Коллега. Никто не говорил мне, что вы… что ты её девушка. Ты сама сказала, что сейчас никого нет. — Ты использовала своё положение! Ты… ты трогала меня, говорила те вещи… когда за моей спиной была Дафна! — Не смей, — голос Беллатрисы стал тихим и смертельно опасным. — Не смей ставить меня в положение растлителя. Ты отзывалась на каждый мой намёк. Ты горела под моими руками. Ты пришла ко мне прошлой ночью, прекрасно зная, что будет, но даже не подумав, что будет с Дафной! Твоё неведение так же чудовищно, как и моё! Они стояли теперь в метре друг от друга, дыхание сбитое, глаза полные взаимных обвинений и невыносимого, отравленного влечения. — Ты должна была сказать! — выкрикнула Гермиона. — И ты должна была! — бросила в ответ Беллатриса. — Мы обе лгуньи. Мы обе предали её. Это было ниже пояса. Гермиона отшатнулась, будто её ударили. Слёзы навернулись на глаза. — Холодная, старая, гомофобная женщина? Таким монстром меня рисовала тебе Дафна? — Да! — выдохнула Гермиона. — Именно таким! Но знаешь что? Она была неправа. Что-то дрогнуло в лице Беллатрисы. И тогда контроль, та самая хвалёная выдержка, дала трещину. Она схватила Гермиону за плечи, не для того чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. — Нет, я монстр, — прошипела она, и её дыхание обжигало губы Гермионы. — И ты пришла к этому монстру. Ты целовала его. Ты хотела его. Ты до сих пор хочешь. Я вижу это. Чувствую. Это была правда. Ужасная, неприкрытая правда. Под всеми обвинениями, под стыдом и гневом, пульсировало то же самое животное притяжение, что и всегда. Оно было сильнее их. Сильнее логики, морали, боли. — Нет, — слабо попыталась отрицать Гермиона, но её тело уже предавало её, тянулось навстречу. — Врёшь, — прошептала Беллатриса. И закрыла последний миллиметр между ними. Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нём не было страсти клуба, не было исступления первой ночи. В нём была ярость. Отчаяние. Ненависть к себе и друг к другу. И всепоглощающая, разрушительная потребность. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание, поцелуй-последнее прибежище. Руки впивались в тела, не лаская, а пытаясь сломать, впитать, уничтожить. Это было падение в пропасть, на которое они сознательно шли, потому что на дне этой пропасти было хоть какое-то чувство, хоть какое-то оправдание всему этому кошмару. Они не слышали скрипа пола. Не видели света, щелчком включившегося в коридоре. Пока не раздался тихий, сдавленный звук. Как стон. Как предсмертный хрип. Они оторвались друг от друга так резко, будто их ударило током. И обернулись. В проёме коридора, в свете одинокой люстры, стояла Дафна. Бледная, как полотно, в своей пижаме с кроликами, которую Гермиона дарила ей на прошлое Рождество. Её глаза, огромные от непонимания, медленно переводились с матери на свою девушку. С губы Гермионы, распухшей от поцелуя, на разгорячённое, сбитое дыхание матери. На расстояние между ними. На общую ауру только что прерванного акта насильственной близости. — Мама? — выдохнула Дафна, и в её голосе была детская растерянность. Потом её взгляд упал на Гермиону. — Гермиона? Беллатриса сделала шаг назад, машинальным жестом поправляя волосы. Её лицо было маской ужаса и стыда. Гермиона же просто стояла, парализованная, чувствуя, как мир рушится окончательно и бесповоротно. Дафна медленно покачала головой, как бы отгоняя кошмар. — Я… я не понимаю, — прошептала она. — Вы… вы знакомы? Молчание было оглушительным. Потом Дафна, её взгляд стал острее, протрезвевшим от шока. — Мама. Это… это твой новый клиент? Тот, про которого ты сказала, что «интересный случай»? — её голос начал дрожать. — Дафна… — начала Беллатриса, но не смогла закончить. Дафна повернулась к Гермионе, и в её глазах уже не было недоумения. Там зарождалось леденящее душу осознание. — Ты… ты же ходила на йогу. В мою подаренную студию. К моей маме. — Каждое слово она произносила с невероятным усилием, будто вытаскивала из себя осколки стекла. — Ты говорила, у тебя строгий тренер. Что он… что она очень помогает. — Её взгляд скользнул по растрёпанным волосам матери, по её распущенному халату. — Ты… вы… Она не могла договорить. Но её мозг, отточенный годами жизни с матерью, который научился читать между строк, дорисовывать картину, уже сделал свою работу. Обед. Напряжение. Её странные вопросы про йогу. Ночные шорохи. И этот поцелуй. Этот жадный, отчаянный поцелуй, который не оставлял сомнений ни в чём. Лицо Дафны исказилось. Боль, предательство, гнев – всё смешалось в нём. — Я… я купила тебе абонемент, — её голос сорвался на крик, тихий и раздирающий. — В студию моей мамы. Чтобы у тебя спина не болела. Она смотрела прямо на Гермиону, и слёзы уже текли по её щекам, но она не обращала на них внимания. — Гермиона. Скажи мне. Ты переспала с моей матерью? Тишина, которая последовала за этим вопросом, была самой страшной из всех. В ней висел запах их общей измены, их лжи, их разбитых жизней. Беллатриса закрыла глаза. Гермиона, глядя в полные боли и ожидания глаза девушки, которую она всё ещё любила, поняла, что лгать больше нельзя. Даже если правда убьёт всё. Она медленно, едва заметно, кивнула. Звук, который издала Дафна, был не криком. Это был тихий, надрывный стон, будто у неё вырвали душу. Она отшатнулась, как от огня, посмотрела на мать, на Гермиону, и её лицо стало абсолютно пустым. Потом она развернулась и побежала. Не в гостевую комнату. К выходу. — Дафна! — крикнула Беллатриса, бросившись за ней, но было поздно. Дверь в прихожую захлопнулась. Послышался звук щелчка электронного замка. Она была в квартире. Заперта. А Дафна – на свободе. В ночи. В пижаме. С разбитым сердцем. Беллатриса обернулась к Гермионе. В её глазах не было больше ни ярости, ни страсти. Только пустота и холодное, безжалостное понимание. — Вот и всё, — сказала она тихо. — Конец. Вы довольны? Гермиона не ответила. Она медленно сползла на холодный каменный пол, обхватила руками голову и замерла. Ад, который она боялась, наступил. И он был намного, намного хуже, чем все её самые страшные предположения.