Force of Gravity

Майк был уверен, что понимает, что такое боль. Он думал о своей жизни, всё ещё чувствуя, будто смотрит, как его семья ускользает от него, а он не может их остановить. Он был недостаточно хорош — сколько бы ни старался, люди оставляли его гнить в одиночестве. Было наивно думать, что это когда-нибудь изменится, что того, кем ему суждено быть, вдруг увидят иначе. Это было глупо — и в итоге он сам стал посмешищем. Глядя в грязное зеркало, он не мог скрыться от собственного отражения. Ему хотелось, чтобы стекло треснуло, рассыпалось на осколки, которые можно было бы использовать только как оружие. Казалось, всё вокруг продолжает двигаться, будто его сердце не вырвали и не изрезали на куски. Уилл, наверное, всё ещё держал в руках окровавленные ножницы. Если сосредоточиться, Майк почти видел кровь на рукаве холодного, бездушного парня. Имя. Это чёртово имя накатывало волнами боли. Уилл Байерс — человек, который будет преследовать его всегда. С детства Майк отчаянно хотел влюбиться, видел в этом красоту и мечтал узнать, каково это. Фантазии, истории, полные чуда и магии. Магии, которая рождается только из любви и заставляет глаза сиять. Уилл погасил этот свет за считаные секунды. Выдрал больше десяти лет надежды. Майк плотно сжал губы, всхлип подступил к горлу, и он закрыл уши ладонями. Каждая мысль была слишком громкой, воспоминания били по нему молотом. Спрятаться было негде, шум не знал пощады. Он был глуп — унизительно глуп, раз влюбился в человека, для которого ничего не значил, который решил, что он всего лишь временное развлечение. Глаза Уилла никогда не казались такими мёртвыми, такими равнодушными. Это был кошмар, о котором Майк никогда не осмелится сказать вслух. Тот Уилл Байерс, которого он любил, был иллюзией — той, что никогда не собиралась становиться реальностью. Майк пытался быть идеальным, быть тем, кого Уилл мог бы захотеть. Пытался не быть навязчивым, не отпугнуть его, не стать тем, кого снова и снова оставляют. Он перепробовал всё — лишь для того, чтобы его разорвали на части, как ненужный мусор, который унесёт течением, и никому не будет дела, куда он уплывёт. — Майк? Ты здесь? Он сильно зажмурился. — У-уйди. Дверь в ванную распахнулась. — Майк, тебе нужно дышать… Чья-то рука коснулась его плеча, и он резко отшатнулся. От одной мысли о прикосновении его мутило; в груди разрастался тугой ком, мешая хоть как-то собрать мысли. — Нет, нет-нет-нет, — быстро бормотал он, сильнее прижимая ладони к ушам, будто хотел, чтобы они начали кровоточить и звук исчез навсегда. — Ладно, всё хорошо… всё будет хорошо. Ты меня видишь? Майк покачал головой. — Нет, уйди. Уйди, п-пожалуйста. — Эй, я знаю, ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, но сейчас так нельзя, хорошо? Мне нужно, чтобы ты просто посмотрел на меня. Он судорожно вдохнул и с трудом открыл глаза. Эдди сидел на корточках, подняв руки, показывая, что не причинит вреда. Майк пытался сфокусироваться, собрать его образ воедино, но зрение расплывалось, картинка перед глазами жгла. — Отлично, ты молодец. Можно я тебя коснусь? Майк отполз назад. — Н-нет, нет, не надо… — Не буду, обещаю. Просто спросил, — Эдди тоже чуть отодвинулся, давая ему пространство. В обшарпанной ванной повисла тишина — слышны были только неровные вдохи Майка. Ему хотелось, чтобы свет выключили; он ненавидел, как лампы давят на кожу. Всего было слишком много — и в то же время недостаточно. Чистая смесь боли и пустоты. Через несколько минут он позволил рукам опуститься. Майк не сказал ни слова, взгляд уткнулся в пол. — Хочешь рассказать, что случилось? — тихо спросил Эдди, всё так же не приближаясь. Майк разодрал нижнюю губу зубами. — Ничего не… — Майк. Он подтянул колени к груди. — Я хочу к маме. Эдди беспомощно вздохнул: — Ну, я, конечно, не миссис Уилер, но обнимаю отлично. Это стало последней трещиной. С губ Майка сорвался влажный смешок, но он быстро захлебнулся. Через пару секунд смех превратился в рвущие грудь рыдания, которые он уже не мог остановить. Он согнулся вперёд, и Эдди подхватил его прежде, чем он рухнул на пол. Майк уткнулся лбом в плечо Эдди, спина болела от всхлипов, которые не собирались стихать. Это было спасательным кругом — тем, что ему было нужно последние несколько часов. И всё же, какими бы хорошими ни были объятия Эдди, они не могли сравниться с руками одного футболиста. — Я н-ненавижу его, ненавижу его, ненавижу, — повторял Майк вслух и про себя, отчаянно желая поверить в эти слова. — Я хочу его ненавидеть, почему… — Всё хорошо, эй, всё хорошо, — шептал Эдди, почти бессмысленно, просто чтобы заполнить тишину. Майк чувствовал, как по лицу течёт насморк, но сил вытереть его не было. — Майк, всё нормально… — Я такой идиот, — выдавил он, слова застревали в кашле, грудь сотрясалась. Эдди гладил его по спине. — Ты не идиот. Он знал, что это ложь, но спорить не стал. Майк позволил рыданиям вымотать себя, голова гудела, пока всё постепенно не начало отступать. — Что случилось? — тихо спросил Эдди, не меняя положения. — Меня просто использовали, — пробормотал Майк. — Он даже не хотел быть со мной… Я думал, что мы… Я хотел его, старался быть для него достаточно хорошим, делал всё, а он даже не… Я идиот, лишь опозорился у всех на виду. Теперь я, блядь, раскрылся перед всей школой, и просто… я хочу, чтобы всё это прекратилось. Я-я ненавижу его, ненавижу всё это… Эдди провёл рукой по его вспотевшим волосам. — Так, не накручивай себя, дыши, дружище. Он попытался следовать инструкциям, позволяя Эдди считать каждый вдох за него. Это было медленно. Майк знал, что с ним тяжело. Может, Уилл понял это раньше, чем он успел это скрыть. — Спасибо. — В общем… мы все думали, что у тебя что-то с Джейн. Майк не шелохнулся. — Оу. — Похоже, мы думали не на того родственника. — Лучше бы вы были правы, — голос его дрогнул, готовый сорваться. Эдди кивнул. — Уилл Байерс. Слеза скатилась по щеке Майка, коснувшись губ. На мгновение ему показалось, что он снова чувствует Уилла рядом — его прикосновение, последний поцелуй. Может, стоило тогда задержаться в этом моменте, спрятать воспоминание до того, как его мир разнесёт в клочья человек, которого он хотел больше всего. — Уилл Байерс, — повторил Майк, имя было как яд на языке. — Дерьмо… я просто… чёрт, Майк, мы вообще ничего не подозревали. На губах Майка дрогнула сломанная улыбка. Ему всегда это нравилось — не из стыда, а потому что Уилл казался чем-то особенным. С самого начала Уилл был сокровищем, к которому никто больше не имел доступа. Они не были под лупой, их история существовала отдельно от мира. Теперь всё казалось фальшивым, воспоминания искажались. Он больше не знал, кто такой Уилл Байерс. Тот добрый, мягкий, любящий парень оказался выдумкой. Теперь Майк видел правду: Уилл — просто придурок, который играл чужими чувствами. И он повёлся, позволил собой пользоваться ради чужого развлечения. Уилл никогда не собирался его любить. — Я даже не знаю, кто он такой. Эдди чуть отстранился. — Кем он был для тебя? — Он… — Майк сглотнул слёзы. — Я думал, он мой лучший друг. А он просто чёртов лжец. — Во всём? — осторожно спросил Эдди. — Что? — Он лгал тебе во всём? — голос длинноволосого парня стал тише, осторожнее. — Слушай, я не знаю Уилла так, как ты, но я… — Ты прав, не знаешь, — резко перебил Майк, вытирая глаза. — И тебе повезло, что не знаешь. Бесполезно было пытаться остановить слёзы — они продолжали катиться, не зная пощады. Майк так ждал этого вечера, первого бала, на который у него вообще появилась причина идти. Накануне он всё продумал: знал, что Уилл не любит лишнего внимания, поэтому они не могли танцевать при всех. Он собирался увести его в коридор и один раз покружить вместе. Хотя бы раз в жизни сходить на танцы и действительно потанцевать. Теперь думать об этом было унизительно. Уилл просто развлекался, а Майк оказался пешкой. — Я пытался быть идеальным, — прошептал он; старые слёзы холодили щёки, поверх них текли новые. Эдди крепче обнял его. — Майк, тебе не нужно… — Всё равно я ему был не нужен. Надо было… Не важно, как ни крути, я всё испортил. — Эй, послушай меня, — Эдди сделал паузу. — Ты ничего не сделал неправильно, понял? Ничего из того, что ты мог бы сделать, не изменило бы этого. Он знал, что делает, с самой первой секунды. И, может быть… не знаю, когда всё утихнет, попробуй просто поговорить с ним… — Я пытался, — захлебнулся Майк. — Пытался, я умолял его поговорить со мной. Если бы он просто… мне нужна была, чёрт возьми, причина. Я хотел, чтобы он относился ко мне как к человеку с чувствами, а он даже этого не смог. Он просто… просто стоял там и говорил: «Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал». Серьёзно? Я хотел, чтобы ему было не всё равно. Почему ему всё равно? Что я такого сделал, что он смотрел на меня вот так? — Дерьмо, он правда так сказал? Майк зажмурился. — Почти единственное, что он вообще сказал. Б-будто его там не было. Я всегда думал, что у него зелёные глаза, но… не знаю, может, я был в бреду, потому что они выглядели просто карими. Уродливый грёбаный карий. — Ну, если тебе станет легче, думаю, ты только что унизил его перед всей школой, — фыркнул Эдди. Майк тяжело вздохнул. — Я не хотел этого. Я просто… увидел его лицо и с-слетел с катушек. — Любовь делает людей сумасшедшими… — Заткнись, — выдохнул он, наконец вытирая лицо. — Я думал, что люблю его. Может, я всё это время ошибался. — Девчонки были правы, знаешь? Парни — грёбаный отстой. Майк издал слабый, мокрый смешок. — Д-да… наверное. Дверь в туалет распахнулась во второй раз. Майк поднял взгляд — влетели Робин и Макс с дикими глазами. — Чёрт, мы тебя везде ищем, — выдохнула Робин. Макс шагнула ближе: — Майк… — Я не хочу с тобой разговаривать. — Я знаю, но просто выслушай… Он резко сел ровнее, отодвигаясь, когда рыжая подошла ближе. — Я не хочу слушать. Я, блядь, устал слушать чужое дерьмо. Ты должна была мне рассказать. — Майк, просто дай ей сказать, — тихо вставил Эдди, стараясь не нагнетать. — Это было не моё дело — рассказывать тебе, ясно? — То есть ты просто позволила мне выставить себя идиотом перед парнем, который, очевидно, собирался меня кинуть? — голос у него сорвался, но ему было уже плевать. Макс тяжело вздохнула. — Я бы сказала, если бы он сам не сказал. Я бы не дала этому тянуться дольше, ясно? Да, возможно, надо было просто открыть рот — и это хреново с моей стороны. Но я думала, ты захочешь услышать это от него… может, я ошиблась. Он снова сжался, подтягивая колени к груди. Робин опустилась рядом с другой стороны, Макс всё ещё сидела на корточках. Она выглядела так, будто пытается приручить дикого зверя. В принципе, сравнение было точным. — Ты тоже считаешь его мудаком? — пробормотал он. На лице Макс появилась ухмылка. — Я считаю, что он самый конченый мудак на свете. Этого было достаточно. По крайней мере, сейчас. Майк коротко кивнул, разрешая ей приблизиться. Она тут же обняла его, и рыдания снова попытались прорваться. Один всхлип всё же вырвался, горло жгло. Но к её рукам быстро добавились ещё две пары. Он не был один. Даже если чувствовал себя так. — Знаешь, — сказала Робин, — Это вообще-то не совсем твоя вина. У него морда как у щенка. Любой мог повестись. — Робин, серьёзно? — фыркнула Макс, в голосе слышался смешок. — Что? Я вообще-то пытаюсь его поддержать после того, как ему разбил сердце этот… — Всё, хватит, — оборвал Эдди. Они ещё какое-то время сидели так. Майк был зажат в объятиях так плотно, что снова начал потеть. Но пустота никуда не делась. Она сидела внутри, как чёрная дыра. Уилл когда-то занял место в его сердце. Майк сам освободил для него пространство. Обставил его всем, что Уилл любил. Никакого футбола — Майк давно понял, что Уиллу он не нравился. Он поставил баночки с краской и кистями, обязательно — основные цвета. В углу — односпальная кровать. Уилл спал тихо, почти не двигался, сворачивался клубком, укрывался пушистым пледом или простынёй. На стенах — постеры бойз-бэндов девяностых. Майк однажды подсмотрел его плейлист и знал, что ему это нравится, хотя Уилл никогда вслух об этом не говорил. Может, будь у него больше времени, он бы поставил туда дверь. С красивым замком — чтобы у Уилла было личное пространство, когда понадобится. Но даже тогда он был бы внутри, в безопасности, в сердце Майка. Теперь эта комната была разнесена к чёрту. Постеры сорваны, кисти переломаны. Уилл взорвал всё и просто ушёл. — Всё будет нормально, — Макс отстранилась и слабо улыбнулась. — Он просто очередной парень. И если тебе нужен другой, мы найдём тебе такого, который не будет вести себя как мудак. — Типа… ты гей? — уточнила Робин, неловко, но прямо. Губы Майка дёрнулись. — Ага. — Ну и что? Это вообще ничего не меняет. Поверь, наверняка уже очередь из парней стоит. Эдди закатил глаза. — Это не «Холостяк», может, не будем сразу выпускать его в дикую природу с розой в руках. — Ты смотришь «Холостяка»? — пробормотала Макс с усмешкой. — Я только что раскрылся перед всей школой, — прошептал Майк, игнорируя их. Паника снова поднималась внутри. — Ч-чёрт… я, сука, реально раскрылся… — Эй, всё будет нормально, не накручивай себя, — Робин погладила его по спине. — Мы разберёмся. Вместе. Да, ребята? Остальные кивнули. Макс потрепала его по голове. — Конечно. Мы рядом. Они сидели на мерзком полу туалета, и Майк был окружён единственной семьёй, которая пока его не бросила. Может, однажды и они уйдут. Но сейчас он держался за них, пытаясь забыть бесконечную боль, которая прорастала в груди, как колючие лозы.

***

Понедельник наступил слишком быстро. Когда Майк шёл по коридору, он чувствовал взгляды на себе. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит, кольца на пальцах скользили от пота. — Майк, забей, — прошептала рядом Макс. — Им просто скучно, кучка конченых придурков, которым больше заняться нечем. Это не помогло. Их шёпот будто выжигал кожу. Годами он хотел внимания, хотел, чтобы кому-то было до него дело. Но явно не такого. Он подошёл к шкафчику, надеясь, что на этом подиум закончится. Но, конечно, ему никогда так не везло. — Эй, Уилер! Макс тяжело выдохнула: — Чего тебе надо, Джейсон? — О, не знал, что разговариваю с девушкой Уилера… ах да, подожди, это ж не может быть правдой, да? Майк зажмурился, молча доставая книги. Может, если игнорировать, он отвалит. — Да ладно, я просто хочу поболтать. Может, потом перекусим? Если твой парень не против, конечно, — Джейсон ухмыльнулся. — Кстати, где Байерс? — Джейсон, серьёзно, отвали… — Всё нормально, Макс, — перебил Майк. — Пошли. — Да я просто прикалываюсь, Уилер. Раз уж ты его уже поимел, может, теперь моя очередь? Его всегда было легко… Что-то щёлкнуло внутри. Инстинкт, который Майк уже знал — с того самого случая с ножом. Он развернулся и вмазал. Удар вышел корявым и неловким, но достаточным. Кольца разрезали щёку Джейсона. Тот опешил от шока, чтобы сразу ответить. — Ты кусок дерьма, не смей произносить его чёртово имя, ты грёбаный… Чья-то рука вцепилась в его плечо и резко дёрнула назад, оттаскивая от ошарашенного футболиста. — Охренеть! — выдохнула Макс. — Майк, ты что творишь?! — Мистер Уилер! В ушах звенело, он смотрел на кровь, стекающую по лицу Джейсона. Майк был уверен, что его тело уже не принадлежит ему, разум работал без разрешения. Дрожащими руками он повернулся, взгляд затуманен слезами. Директор Андерсон подошёл к нему, тяжело топая ногами. Майк даже не двинулся, прикованные взгляды на нём теперь казались всего лишь сломанными прожекторами. — В мой кабинет, молодой человек, прямо сейчас. Макс нервно взглянула на него, но он не мог найти в себе сил, чтобы её успокоить. Он последовал за мужчиной, мир казался замедленным, рука пульсировала. Дверь кабинета щёлкнула за ним, Майк шагнул вперёд и рухнул в кресло. Он хотел, чтобы его разнесли в пух и прах, отчаянно желая почувствовать хоть что-то, кроме этой непрекращающейся боли в груди. — Хотите рассказать мне, зачем вы решили ударить другого ученика? — Нет, — сухо ответил он, глядя мимо мужчины, в окно. Директор Андерсон вздохнул и снял очки. — Это, конечно, неприемлемый ответ. — Извините. — Мистер Уилер, это не первый скандал, который вы устроили, я уверен, вы помните субботний вечер… Он резко встал. — Я ухожу. — Простите? Садитесь обратно… Майк почувствовал, как дыхание превращается в пытку. — Мне насрать на все эти «скандалы», что я устроил… — Следите за языком, молодой человек. Сядьте, пока я звоню вашей матери. Он тяжело сглотнул, всё ещё держась за дверную ручку. — Она занята. — Тогда сами будете объяснять, почему я прервал её день. Губы пересохли, трещины стянули их так, что казалось, будто они склеены. Телефон зазвонил. Противный, навязчивый звук, к которому Майк уже перестал прислушиваться. Слёзы всё ещё стояли в глазах. — Алло? Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. — Миссис Уилер, это директор школы. В связи с неприятным инцидентом мне придётся попросить вас приехать. Майк сжал кулаки, слушая, как мать раздражённо вздохнула. — Он ранен? — Нет, мэм. Майк уставился в окно, надеясь, что если перестанет слушать, желание разреветься исчезнет. Он просто хотел, чтобы всё это наконец закончилось. — Я приеду, как только смогу. Она повесила трубку. Майк даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел мать. Неделю назад? Больше? Директор Андерсон продолжал что-то говорить, но Майк не уловил ни слова. Будто он оказался в каком-то выпуске «Чарли Брауна» — учителя звучали как белый шум телевизора. Когда дверь распахнулась, он даже не пошевелился. — Миссис Уилер, спасибо, что так быстро приехали, — Поцелуй мой зад. Майк напрягся, когда женщина села рядом. Её взгляд жёг висок, но он не осмелился повернуться к ней. — Майкл, что происходит? Он пожал плечами. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Он мельком взглянул на неё: — Ничего. — Серьёзно? То есть меня выдернули из моего очень занятого дня просто так? Твой отец будет в восторге, когда узнает, что тебя вызвали к директору. Майк уставился на свои руки. — Прости. — Миссис Уилер, у вашего сына произошла… стычка с другим учеником сегодня утром в коридоре. В сочетании со сценой, которую он устроил на балу, это вызывает беспокойство. — На балу? Что случилось на балу? — спросила она, повернувшись к нему. Майк прикусил нижнюю губу, слеза скатилась по щеке. — Майкл. — Ничего, мам, — голос дрогнул. — Ничего не случилось. — Ну разумеется, что-то случилось, иначе я бы здесь не сидела, правда? — огрызнулась она. Майк зажмурился, вспоминая время, когда её терпение не было таким хрупким. Больно — постоянно скучать по матери, а когда она рядом, хотеть, чтобы она исчезла. Та мама, которую он любил, умерла три года назад. Может, ему стоило сильнее держаться за то последнее объятие. — Думаю, будет лучше, если Майкл покинет школу на сегодня. Он хороший ученик, и я не хочу, чтобы в его личном деле появилась отметка о временном отстранении, но если такое поведение продолжится, у меня не останется выбора. — Разумеется, директор Андерсон, спасибо. — Она поднялась. — Майкл, идём. Он с трудом поднялся со стула, прижимая рюкзак к груди. Дорога до машины прошла в тишине — удушающей, такой, о существовании которой он раньше и не подозревал. Майк сел следом, уткнувшись взглядом в окно. — Мы что, даже не обсудим это? Понедельники никогда не приносили удачи. — Нет. — Майкл, давай. Я сорвалась с работы посреди дня… — Я ни хрена не сделал… Она оборвала его: — Следи за языком. Ты правда думаешь, что если будешь хамить, это как-то вытащит тебя из ситуации, в которую ты вляпался? — И что ты сделаешь, под домашний арест меня посадишь? — пробормотал он, даже не повернувшись к ней. — Тебе надо хотя бы дома появляться, чтобы это сработало. — Майк, что с тобой происходит? — она замолчала, ожидая ответа, которого не было. — Это на тебя не похоже. Ты не дерёшься в школе. И что случилось на балу? Ты должен со мной поговорить, чтобы я могла помочь… — Мне не нужна твоя помощь. Ничего не случилось. — Он скрестил руки. — Можешь завести машину? Холодно. — Нет. И мы никуда не поедем, пока я не пойму, что мне сказать твоему отцу. У Майка задрожала нижняя губа, слёзы наконец потекли. — То есть тебе вообще не важно, просто нужна история для папы? — Майкл… — Да всё нормально. Скажи ему, что его сын — кусок дерьма. Он и так это знает. Ему плевать, мам. Думаешь, он хоть слово услышит, если ты скажешь, что я облажался? Он даже не удивится, — Голос сорвался. Каждое слово будто вырезали тупым ножом. — Папа уже знает, что я грёбаный неудачник. — Если ты собираешься устраивать себе вечер жалости, мы ни к чему не придём. Ты не можешь ходить и лезть в драки в школе — вот о чём сейчас речь. Папа может «плевать» сколько угодно, но это не меняет того факта, что ты наш сын, а значит, мы обязаны тебя наказывать… Майк закрыл уши и согнулся вперёд, руки тряслись. Он зажмурился, рыдания вырывались сами по себе. Будто чья-то рука внутри груди без остановки била его, пока дышать не стало невозможно. — П-просто перестань… можешь просто сказать, что всё будет нормально? Я не хочу, чтобы меня наказывали, я хочу, чтобы тебе было не всё равно, — он закашлялся, задыхаясь. — П-пожалуйста… если ты собираешься орать, просто скажи папе и пусть это делает он. Мне насрать на него. Но я не хочу, чтобы ты м-меня ненавидела. Я знаю, что он уже меня ненавидит… — Хватит, Майкл! Мы тебя не ненавидим. Ты не будешь так говорить о своём отце. Мне всё равно, нравится он тебе или нет, но ты обязан проявлять хотя бы каплю уважения. Между нами нет никакой разницы в этом разговоре… Майк резко втянул воздух: — Э-это по-другому… это по-другому. — Почему? Объясни мне, почему… — Потому что ты моя мама! — голос снова сорвался, и он почувствовал себя тем самым маленьким забитым мальчиком, которому каждое утро прилизывали волосы гелем. Тем мальчиком, который смотрел, как его семья разваливается, и всё это время знал, что виноват он. — О-Он никогда обо мне не заботился. Ты заботилась. Я не хочу слышать, как сильно я тебя разочаровал. Я знаю, что облажался, я з-знаю, что ты меня больше не хочешь видеть, и прости, что испортил тебе день… но я не могу… я не могу так. Её взгляд смягчился, с лица исчезло напряжение, въевшееся за эти годы. Она тихо вздохнула и натянула рукав на ладонь. Губы Майка дрогнули, снова скривились, слёзы потекли сильнее, когда она вытерла ему нос. Он сидел в той же машине, которая когда-то каждый день отвозила его в школу. Теперь его колени едва помещались — он перерос этот маленький салон. И всё же, каким бы высоким он ни стал, внутри Майк чувствовал себя таким же ребёнком. — Ты всегда был сопливым плаксой. Он издал хриплый, мокрый смешок, совсем растерявшись. — Мам… Она улыбнулась ему грустно. — Прости. Через мгновение она завела машину, из вентиляции пошёл тёплый воздух. Он щипал кожу, где ещё не высохли слёзы. Она не тронулась с места. — Ты так вырос, — сказала она. — Я даже не заметила. Майк вытер глаза. — Прости. Когда она тихо рассмеялась, внутри у него что-то болезненно опустело. Только сейчас он понял, что не слышал этот звук годами. — Помню, когда ты родился, ты плакал громче всех из троих. — Да? Она кивнула: — Господи, это был кошмар. Ты орал так, будто назло мне. А потом, где-то к году, стал самым милым ребёнком — только смеялся и смеялся. Мы тебя звали «улыбашка Майк». Ну… если только отец за тобой не смотрел. Тогда ты начинал орать. Правда, это был фальшивый крик. У тебя характер был уже тогда. — У меня нет характера. — Ещё как есть, — она легонько шлёпнула его по руке. — И это не плохо. Это делает тебя… живым. С перчинкой. — Не используй это слово, — пробурчал он, сморщив лицо. — Какое? «Перчинка»? Он застонал: — Ненавижу, как оно звучит. — Похоже, сейчас так уже не говорят, да? Майк пожал плечами: — Ну… Робин до сих пор так говорит. — Робин — это которая… Его настроение резко рухнуло вниз, стоило вспомнить, где он находится. Майк повернулся к матери, пытаясь понять, заметила ли она, как у него разрывается сердце от такого простого вопроса. — Робин… она моя подруга ещё со времён до старшей школы, — прошептал он, голос звучал заложенно от слёз. — Она в твоей группе? — он кивнул. — Прости, я должна была это знать. — Всё нормально… — Нет. Нет, не нормально. — Она скрестила руки. — Я твоя мама. Я должна это знать. Он посмотрел на неё и увидел слёзы в её глазах. — Мам, не плачь… Она отмахнулась: — Прости, я просто… ты так вырос, а я ничего о тебе не знаю. — Я всегда был рядом, — прошептал он, голос стал выше обычного. — Ты м-могла поговорить со мной. Её губы растянулись в разбитой улыбке. Майк попытался улыбнуться в ответ, часто моргая, чтобы спрятать четыре года слёз, готовых вырваться наружу. Если он позволит им выйти, он просто растечётся — станет тем мальчиком, которым был раньше. — Это никогда не было твоей виной. Мне нужно, чтобы ты это понял, хорошо? — Но… — Никогда не было твоей виной. Ты ничего не сделал неправильно. Я просто… — она запнулась. — Я слишком сильно полагалась на твою сестру, когда вы росли. Слишком много ответственности свалила на неё — следить за тобой и за Холли. Я сама была старшей в семье, знаю, каково это — быть «мамой номер два». Наверное, мне было стыдно, что меня рядом было меньше, чем должно. А потом она уехала в колледж, почти не звонит… и я как будто забыла, что ты тоже ещё не взрослый. Я никогда, слышишь, никогда не хотела, чтобы ты чувствовал, будто я тебя не хочу. Или ненавижу. Никогда. Майк позволил слезам течь, когда она взяла его лицо в ладони. — Тогда почему ты никогда не хочешь проводить со мной время? Ты… даже когда ты дома, такое чувство, будто меня нет. — Я хотела дать тебе свободу… Он перебил её: — Мне не нужна свобода. Я хочу, чтобы ты была рядом. Как бы он ни пытался это сформулировать, описать это чувство было почти невозможно. Желание, чтобы за ним пришли — даже когда он ведёт себя ужасно, когда он неидеален. Отчаянное желание попросить родителей заботиться о нём — и одновременно понимание, что если он это скажет, в сердце появится дыра, потому что ему придётся умолять двух людей, которые дали ему жизнь, любить его. Заставлять их нуждаться в нём. Ему оставалось только надеяться на перемену, которая никогда не наступит. Майк знал, что он не возникает у них в мыслях так часто, как они — в его. Даже самых сильных людей легче всего ломают те, кто подарил им жизнь. Рожать детей — это эгоизм. Самый большой эгоизм в мире. — Конечно я хочу быть рядом. Майк тяжело вздохнул. — Ага. — Послушай, я не скажу отцу, что произошло сегодня, хорошо? Но когда ты будешь готов, мы это обсудим. — Она провела большим пальцем под его глазом. — Договорились? — Да, мам. — Хорошо. Она неловко притянула его к себе, но Майк растаял уже через секунду. Что-то всегда лучше, чем ничего. Если повторять это про себя достаточно долго, можно начать верить. Он закрыл глаза и прижался крепче. Майку казалось, что он уже не знает женщину, которая его обнимает, но остатки его мамы всё ещё были здесь. Её духи не менялись восемнадцать лет. Их уже не продавали в магазинах, и ей приходилось заказывать флакон раз в четыре месяца. Запах был не слишком стойкий, поэтому она наносила много, чтобы хватило на весь день. Иногда, в те вечера, когда родители оставляли его одного, он тайком брал флакон и распылял духи на своё одеяло — чтобы убедить себя, что она всё ещё рядом. Майк никогда бы не признался в этом вслух. Он понимал, что зацикливаться на запахах может показаться странным. Но знать запах любимого человека — для него это был безмолвный язык любви. Мама пахла лавандой и цветочным букетом. Робин — яблочным шампунем и мятной жвачкой. Макс — вишнёвым блеском для губ. Эдди — чистой кожей и лаком для волос. А Уилл пах палисандром — едва заметно, никогда не слишком сильно. В этом запахе была ваниль, смешанная с лёгкой кислинкой малины. Такой чистый аромат, который легко уловить даже в толпе. Для Майка — всегда. Закрыв глаза, он почувствовал, как слёзы касаются губ. Втайне Майк пожалел, что не украл одну из толстовок Уилла до того, как потерял его. Может быть, тогда он смог бы всё ещё держаться за своего воображаемого рыцаря в сияющих доспехах. Каким бы ненастоящим он ни был.