Четвёртая попытка жить

Меня зовут Роксана Блек. И это моя история. Я родилась в 1899 году, в Новом Орлеане. Мой отец был русским и эмигрировал из Российской империи в 1879 году, и будучи в Новом Орлеане познакомился с моей мамой. Мою маму звали Клариса Блек, а мою бабушку Эстер Блек. Эмоции Джаспера ударили по мне волной раньше, чем я успела поднять на него взгляд: напряжение, шок, что-то тяжёлое, почти болезненное, настолько неожиданное, что внутри у него будто на секунду всё замерло. Я медленно повернула голову и увидела, как его челюсть слегка напряглась. Для человека, который контролировал себя так идеально, этого было более чем достаточно. Майор Уитлок прекрасно помнил ведьму по имени Эстер Блек. В 1901 году, когда мне было всего два года, моя мать умерла. Никто так и не понял, что именно её убило. Она была сильной ведьмой природы, абсолютно здоровой, молодой, полной жизни… а потом начала буквально сгорать изнутри. Медленно. Болезненно. Всего за два года от неё почти ничего не осталось. Тогда я ещё ничего не знала о магии. Не знала, что мы ведьмы. Не знала, кем на самом деле была моя семья. Об этом знал только мой отец, но он никогда со мной не говорил ни о магии, ни об Эстер. Да и саму бабушку я ни разу в жизни не видела. После смерти матери мы остались вдвоём. Отец любил меня очень сильно. Он учил меня русскому языку, потому что боялся, что я забуду свои корни, постоянно приносил какие-то подарки, книги, сладости, возился со мной даже после тяжёлых рабочих дней. Для него я была маленькой принцессой, центром всего мира, и в детстве мне казалось, что так будет всегда. Но когда мне исполнилось пять лет моя жизнь начала меняться. Мой отец снова женился. Её звали Кетрин Эстерхази, и сначала я, конечно, боялась, что возненавижу её просто потому, что она была не моей матерью, но этого не произошло. Кетрин оказалась удивительно доброй, спокойной и терпеливой женщиной. Она никогда не пыталась заменить мне маму, никогда не заставляла называть себя матерью и не пыталась вытеснить воспоминания о ней из нашего дома. Наверное, именно поэтому я довольно быстро привязалась к ней. Она приняла меня как родную дочь. Конечно, я никогда не забывала маму, хотя очень смутно помнила её по старым рисункам и рассказам отца, а не по собственным воспоминаниям. Я не ревновала его к Кетрин, не злилась из-за того, что теперь его внимание принадлежало не только мне. Наоборот, рядом с ней отец, впервые за долгое время, снова начал по-настоящему улыбаться. Жизнь постепенно вошла в спокойное русло. Меня продолжали учить русскому. Кроме этого, я училась ездить верхом, вышивать, читать, играть на фортепиано и даже стрелять. Последнее особенно шокировало окружающих, потому что для девочки моего возраста и положения это считалось неприличным. Но отца это никогда не волновало. Он вообще довольно плохо вписывался в представления общества о том, каким должен быть мужчина начала двадцатого века. Он часто говорил мне, что женщина не должна зависеть от мужчины настолько, чтобы без него оказаться беспомощной. Что девушка обязана уметь постоять за себя, принимать решения самостоятельно и, если потребуется, защитить себя собственными руками, а не ждать спасения. Тогда я ещё не понимала, насколько сильно эти слова повлияют на всю мою дальнейшую жизнь. Когда мне исполнилось семь лет Кетрин забеременела. Для нашей семьи это стало настоящим праздником. Я до сих пор помню, как отец узнал эту новость. Кажется, в тот день он улыбался так много, что у него должны были заболеть щёки. Он кружил Кетрин по гостиной, пока она смеялась и просила его немедленно поставить её на пол, а я носилась вокруг них и пыталась понять, когда уже наконец появится мой будущий братик или сестрёнка. Я ждала этого ребёнка едва ли не больше самих родителей. Каждый день прибегала к Кетрин, устраивалась рядом с ней на диване и серьёзно разговаривала с её животом, рассказывая будущему малышу обо всём подряд: о том, как выглядит наш дом, о том, какие лошади живут в конюшне, о том, что у него уже есть самая лучшая старшая сестра на свете. Кетрин только смеялась и гладила меня по волосам. Мы вместе готовили детскую. Точнее, взрослые готовили, а я постоянно путалась под ногами и искренне считала, что приношу огромную пользу. Я помогала выбирать игрушки, раскладывала детские вещи, приносила кисточки, когда отец красил стены, и часами сидела в уже готовой комнате, представляя, каким будет ребёнок. Иногда я мечтала о младшем брате, иногда о сестрёнке. Мне нравилось представлять, как буду носить его или её на руках, укладывать спать, читать сказки перед сном и петь колыбельные, которые когда-то пел мне отец. А когда он или она подрастёт, я обязательно поведу его на пастбище и научу ездить верхом. Так же, как когда-то отец учил меня. Я замолчала на секунду сама не заметив, как улыбнулась этим воспоминаниям. В гостиной стояла мягкая тишина. В те годы мне казалось, что впереди нас ждёт только счастье. Что наша семья будет становиться больше, что мы будем вместе встречать праздники, смеяться за большим столом и наблюдать, как растут дети. Тогда я ещё не знала, насколько жестоко жизнь умеет разрушать самые светлые мечты. Мы ожидали появления на свет одного ребёнка, но судьба решила сделать нашей семье подарок вдвое больше. Родилась двойня. Мальчик и девочка. Сказать, что я была счастлива — значит не сказать ничего. Мне казалось, что сердце просто не способно вместить столько радости сразу. Я до сих пор помню тот день так, будто он произошёл вчера. Дом был наполнен суетой, голосами, запахом лекарств и горячей воды. Отец ходил по коридору с таким видом, будто собирался лично вступить в схватку со всем миром, если это хоть немного поможет Кетрин. А я сидела на лестнице и каждые несколько минут спрашивала, можно ли уже посмотреть на малышей. Когда мне наконец разрешили войти, я буквально влетела в комнату. Кетрин выглядела уставшей, но счастливой. Отец сидел рядом с ней и не мог перестать улыбаться. А на кровати, завернутые в мягкие одеяла, лежали два самых прекрасных ребёнка, которых я когда-либо видела. Кетрин и Джонатан. Да, сестрёнку назвали в честь её матери. Я осторожно подошла ближе, боясь даже дышать слишком громко. Они были такими маленькими, что мне казалось, стоит прикоснуться чуть сильнее и я случайно причиню им вред. Они были такими красивыми, беззащитными и удивительными, словно их только что создали специально для нашей семьи. Джонатан тихо сопел во сне, смешно морща нос, а Кетрин неожиданно открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Именно тогда что-то изменилось. В тот момент, когда я встретилась взглядом с этой крошечной девочкой, я впервые по-настоящему поняла, что такое любовь. Не детская привязанность, не восхищение. не благодарность, а та самая любовь — чистая, искренняя и абсолютная. Любовь, которая ничего не требует взамен. Любовь, ради которой ты готов сделать всё. С того дня весь мой мир начал вращаться вокруг них. Я носила их на руках при любой возможности, помогала Кетрин, когда та уставала, читала малышам книги, хотя они ещё ничего не понимали, и часами сидела рядом с их колыбельками, наблюдая, как они спят. Наверное, именно тогда я впервые почувствовала себя старшей сестрой по-настоящему. И я любила их. Больше всего на свете. Когда двойняшкам исполнился год, всё начало меняться. Не резко, не так, чтобы однажды утром я проснулась и поняла, что что-то не так. Нет, это происходило медленно. Настолько медленно, что маленькая девочка, которой я была, поначалу просто не замечала изменений. Сначала отец перестал заниматься со мной русским языком. Я уже неплохо говорила, свободно читала книги и могла поддержать разговор, но дело было совсем не в языке. Мне не хватало его внимания. Эти занятия были чем-то только нашим. Маленьким миром, который принадлежал исключительно нам двоим. Без Кетрин, без малышей, без домашних дел и забот. Только я, отец и русские книги. Сначала он начал отменять уроки из-за усталости. Потом стал говорить, что обязательно позанимается со мной завтра. Потом — на следующей неделе. А потом мы просто перестали это делать. Мне было грустно, но я старалась не обижаться. В доме росли двое маленьких детей, и я искренне считала, что им сейчас внимание нужнее. Наверное, именно поэтому я не сразу заметила, что меняется не только отец. Кетрин тоже стала другой. Сначала всё выглядело совершенно безобидно. Она чаще просила меня помогать с детьми. Поменять пелёнки, покормить Джонатана, укачать Кетрин, присмотреть за ними, пока она отдыхает. И я делала это с удовольствием, мне нравилось заботиться о них. Но постепенно что-то начало меняться в этих мелочах. Раньше каждая просьба сопровождалась улыбкой, «Спасибо, дорогая», «Ты моя помощница», «Не знаю, что бы я без тебя делала». Теперь этого не было. Просьбы становились приказами. Короткими, холодными, само собой разумеющимися, а благодарность исчезла совсем. Сначала я думала, что она просто устала, потом что она плохо себя чувствует, потом начала искать причины в себе. Может быть, я что-то сделала не так, может быть, чем-то её расстроила. Чем старше становились дети, тем хуже становилось отношение ко мне. Если раньше Кетрин просила присмотреть за малышами час или два, то теперь могла оставить их на весь день. Если раньше она улыбалась, когда я заходила в комнату, то теперь её лицо становилось недовольным ещё до того, как я успевала что-либо сказать. Она начала делать замечания. Сначала по мелочам: слишком громко ходишь, неправильно держишь ребёнка, недостаточно аккуратно складываешь вещи, слишком долго читаешь и так далее. Именно тогда я впервые услышала фразу, «Ты уже взрослая девочка, Роксана. Перестань требовать столько внимания». Мне было девять лет. Девять! И я помню, как тогда стояла посреди кухни, сжимая в руках книгу, и не понимала, что сделала не так. Потому что я ничего не требовала. Я просто хотела, чтобы меня заметили, чтобы отец снова провёл со мной хотя бы один вечер, чтобы Кетрин снова улыбнулась мне так, как раньше, чтобы всё стало как прежде. Но тогда я ещё не понимала одной вещи – люди не меняются внезапно, они просто перестают притворяться. Я никогда не забуду, как отец впервые на меня накричал. Мне было одиннадцать лет. Кетрин разбудила меня ещё затемно, за окнами только начинал сереть рассвет, а дом всё ещё спал. Она вошла в комнату без стука и сразу начала выговаривать мне за то, что я ещё лежу в постели, хотя давно должна была приготовить завтрак и сходить на рынок. Тогда я впервые попробовала возразить. Сказала, что не понимаю, почему должна это делать, что у нас есть прислуга, что я ребёнок… Она ударила меня раньше, чем я успела договорить. Пощёчина обожгла щёку так сильно, что у меня потемнело в глазах. Я помню, как стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к лицу и не могла поверить, что это действительно произошло. До этого момента Кетрин никогда не поднимала на меня руку. Я заплакала и побежала искать отца. Помню его кабинет. Помню запах табака и бумаги. Помню, как дрожали мои руки, пока я рассказывала ему, что произошло. Помню, как ждала, что он сейчас встанет, обнимет меня, скажет, что всё исправит. Но он даже не посмотрел на мою щёку. Вместо этого он начал кричать. Сказал, что я неблагодарная. Что он не ожидал воспитать такую размазню. Что если я продолжу вести себя подобным образом, то однажды опозорю его и всю нашу семью. Что ни один мужчина не захочет взять в жёны девушку с таким характером. Хуже всего было не это, а то, что в тот момент я поняла: он принял сторону Кетрин. Не мою. Её… Розали медленно выпрямилась в кресле. В её глазах появилось что-то очень холодное и очень знакомое, Эсме опустила взгляд, Карлайл тяжело выдохнул. А я только пожала плечами, потому что знала, что это ещё не самое страшное. После того разговора что-то окончательно сломалось. Мне было одиннадцать лет, и тогда я ещё надеялась, что это случайность. Что отец просто был не в духе. Что Кетрин наговорила ему чего-то лишнего. Что завтра всё станет как раньше. Не стало. Наоборот, с каждым месяцем становилось только хуже. Меня больше не учили вообще ничему. Никто не спрашивал, что я читаю, о чём думаю, чего хочу. Словно однажды утром в доме просто решили, что я больше не ребёнок. Я стала удобной, бесплатной, полезной. Просыпалась раньше всех, чтобы приготовить завтрак. Потом убирала дом, стирала, гладила одежду, бегала на рынок, следила за Джонатаном и маленькой Кетрин. Иногда я засыпала сидя прямо за столом, иногда не успевала поесть, но это никого больше не волновало. Особенно Кетрин. Любая ошибка превращалась в повод для наказания. Слишком долго ходила на рынок. Плохо вытерла пыль. Недостаточно быстро подала чай. Недостаточно вежливо ответила. Недостаточно низко опустила голову. В какой-то момент я перестала понимать, чего именно от меня хотят, потому что правильного ответа больше не существовало. Я всегда оказывалась виноватой, поэтому я начала огрызаться, стала не уравновешенной, постоянно пыталась отстоять себя, за что получала еще сильнее. Но самым страшным было смотреть на отца. Смотреть и не узнавать человека, который когда-то носил меня на плечах и называл своей маленькой принцессой. Он всё реже смотрел мне в глаза, а однажды поднял на меня руку. Я помню тот день слишком хорошо. Мне было двенадцать. Я несла поднос с чаем для гостей и случайно споткнулась о край ковра. Одна чашка разбилась. Всего одна. Я даже не успела испугаться, удар пришёл раньше. Настолько сильный, что я упала на пол. На несколько секунд в комнате стало абсолютно тихо. Я сидела среди осколков, держась за щёку, и смотрела на отца снизу-вверх. Наверное, именно тогда умерла последняя надежда, потому что в его глазах не было сожаления, только раздражение. Словно проблема была не в том, что он ударил собственного ребёнка, а в том, что я разбила чашку. После этого стало страшнее, но проще. Я больше ничего не ждала, не надеялась, не пыталась заслужить любовь. Я просто существовала. День за днём. Месяц за месяцем. Пока однажды не услышала разговор, который изменил всё. Мне было тринадцать лет, это был 1912 год. К тому времени наш дом уже давно перестал быть тем местом, которое я когда-то любила. Богатство исчезало медленно, но неотвратимо. Сначала продали часть земель, потом лошадей, потом начали увольнять слуг. Коридоры большого дома пустели и становились всё тише. Даже мебель постепенно исчезала из комнат. Я тогда ещё не понимала всех причин происходящего. Только слышала обрывки разговоров, шёпот прислуги на кухне, тревожные взгляды бухгалтеров, ссоры за закрытыми дверями. Говорили, что отец увлёкся азартными играми, что долги растут быстрее, чем он успевает их оплачивать, что кредиторы начинают терять терпение. Кетрин бесилась из-за этого больше всего. Она привыкла жить в роскоши. Привыкла к дорогим платьям, украшениям, балам и вниманию общества. И теперь каждый новый проданный предмет воспринимала как личное оскорбление. Мне же доставалось по остаточному принципу. Все хорошие платья давно перекочевали к маленькой Кетрин. Те немногие вещи, что ещё оставались у меня, были старыми, выцветшими или перешитыми из чужой одежды. Иногда горничные тайком шили мне что-то из старых тканей, которые собирали по дому, из занавесок, скатертей, обрезков. Мне было всё равно, я давно привыкла. В тот день я вернулась с рынка ближе к вечеру. Руки болели от тяжёлых пакетов, ноги гудели после долгой дороги, а на платье остались пятна от грязи. Я разложила продукты на кухне, пересчитала сдачу и, как обычно, отправилась в кабинет отца отчитаться о расходах. Это давно стало частью моей жизни. Я остановилась возле двери. Она была приоткрыта, изнутри доносились голоса. Обычно я бы постучала, но что-то заставило меня замереть. — Она становится проблемой, — спокойно говорила Кетрин. Настолько спокойно, будто обсуждала погоду за окном. — Чем старше становится, тем хуже. Упрямая, грубая. Постоянно смотрит так, словно осуждает меня. Повисла пауза. — Замуж её всё равно не выдать. У неё нет приданого, нет положения. Никто не захочет брать в жёны девчонку, которая выглядит как служанка и ведёт себя как дикарка. Я почувствовала, как внутри всё начинает холодеть. Отец долго молчал, а потом устало спросил: — И что ты предлагаешь? У меня замерло сердце. До сих пор помню этот момент, помню тишину, помню собственное дыхание, помню, как вцепилась пальцами в дверной косяк. — Продать её. Нам нужно покрыть твои долги. Хватит продавать мебель, соседи уже начинают шептаться... — шипела Кетрин. Мир словно остановился. Я ждала. Ждала, что сейчас отец рассмеётся, что назовёт её сумасшедшей, скажет, что я его дочь, что этого никогда не произойдёт, что он любит меня, что защитит меня, да хоть что-нибудь... Но вместо этого он спросил: — За сколько? Один вопрос, два слова... В тот момент я окончательно поняла, что человека, которого я называла отцом, больше не существует. Мой отец только что начал торговаться за собственную дочь. Я не помню, как добежала до своей комнаты. Помню только, что меня трясло, я рыдала так сильно, что не могла дышать, не могла поверить, не могла принять. Мне хотелось ворваться обратно в кабинет и закричать, что это ошибка, что они не могут так поступить, что я всё слышала. Но какая-то часть меня уже знала правду – это не ошибка. Они действительно собирались это сделать. Следующие недели превратились в кошмар. Я пыталась говорить с отцом, плакала, умоляла, спрашивала, что сделала не так, почему он меня больше не любит. Просила хотя бы объяснить, но каждый разговор заканчивался одинаково – либо молчанием, либо криками, либо наказанием. Настал день, когда за мной пришли. Я закатила такую истерику, что потом несколько дней не могла нормально говорить. Я цеплялась за перила лестницы, за дверные косяки, за мебель. Кричала, плакала, просила не отдавать меня. Звала отца, звала Кетрин, звала кого угодно. Я вырывалась из рук мужчин, которые пытались вывести меня из дома. Упала на колени прямо в холле. Обнимала ноги отца и рыдала так, что перед глазами всё расплывалось. — Пожалуйста... папа... пожалуйста, не надо... я буду хорошей... я всё буду делать... я больше никогда не буду спорить... пожалуйста... Он даже не посмотрел мне в глаза. Просто отвернулся. Вот и всё. Вот так закончилась моя семья. Меня буквально вытащили из дома силой. Последнее, что я увидела, прежде чем двери машины захлопнулись, были окна второго этажа. Там стояли маленькие Джонатан и Кетрин. Они ничего не понимали, просто смотрели мне вслед, а я плакала и смотрела на них, пока дом не исчез за поворотом. Мне не позволили попрощаться, не позволили обнять их, не позволили даже оставить письмо. Мне сказали только одну фразу: — Теперь у тебя будет новый дом. И только спустя несколько часов, когда машины остановилась перед большим зданием на окраине Нового Орлеана, я поняла, куда именно меня привезли. В публичный дом. Когда я замолчала, в гостиной повисла гробовая тишина. Не потому что кому-то было меня жалко, хотя, наверное, и это тоже. Просто услышанное оказалось слишком неожиданным. Я спокойно сидела в кресле, закинув ногу на ногу, словно только что закончила рассказывать какую-нибудь скучную семейную историю, а не объяснила, каким именно образом в тринадцать лет оказалась в публичном доме. Первым нарушил молчание Эмметт. Он несколько секунд смотрел на меня так, словно пытался понять, шучу я или нет. — Подожди, — наконец проговорил он. — Твой отец тебя продал? — Да. — Реально продал? — Эмметт, количество раз, которое ты повторишь это слово, ничего не изменит. Он провёл рукой по лицу и покачал головой. — Охренеть. — Вот примерно так же я подумала. Розали сидела молча, но выражение её лица становилось всё мрачнее с каждой секундой. — И никто ничего не сделал? — наконец спросила она. — Никто не вмешался? Я пожала плечами. —Новый Орлеан начала двадцатого века. Девочек продавали гораздо чаще, чем тебе хотелось бы думать. На лице Розали появилось выражение, которое обычно предшествовало чьей-нибудь смерти. Карлайл тяжело вздохнул: — К сожалению, она права. Белла сидела бледная и совершенно потерянная. Кажется, она вообще не знала, что сказать. Я почувствовала тяжёлый взгляд Джаспера и перевела глаза на него. Он сидел на диване, слегка подавшись вперёд и сцепив руки в замок. Внешне как всегда спокойный, но вот эмоции... Эмоции выдавали его с головой. Не жалость, слава богам, нет, от него бы я жалость не вынесла и думаю он это понимал. Там было раздражение, злость и какое-то почти болезненное непонимание. Он смотрел на меня ещё несколько секунд. — Интригующее начало? — я приподняла бровь. — Меня бесит, что ты рассказываешь об этом так, будто речь идёт о ком-то другом. Я фыркнула. — Прошло больше ста лет, Уитлок. — И что? — И то, что за сто лет обычно успеваешь немного успокоиться. — Не в этом дело, ведьма, — он покачал головой. — Ты рассказываешь о том, как тебя продал собственный отец, с теми же эмоциями, с которыми другие люди рассказывают о поездке за продуктами. — Ну, извини, что не рыдаю для большей драматичности. — Да при чём тут это вообще? — В его эмоциях мелькнуло раздражение уже на меня. — Ты опять делаешь то, что делаешь постоянно. — О нет, только не психологический анализ! — Роксана! Я замолчала, потому что этот тон я уже знала очень хорошо. — Тебя это больше не ранит, да. Я чувствую, — он смотрел мне прямо в глаза. — Но это не значит, что произошедшее перестаёт быть отвратительным. — Возможно, — признала я. — Возможно? — сухо переспросил он. — Хорошо, — я закатила глаза. — Отвратительным, ужасным, чудовищным. Подбери любое прилагательное по вкусу. Уголок его губ едва заметно дёрнулся, но ненадолго. — Это только начало истории, да? Я невесело усмехнулась. — О, Уитлок, — я поудобнее устроилась в кресле, — если бы всё закончилось на продаже, моя жизнь была бы значительно проще. Я не буду рассказывать подробно о своих буднях в публичном доме, думаю все понимают, что там происходило. Я провела там два года. Первый месяц меня никто не трогал, ко мне не приводили клиентов. Давали время привыкнуть. Хех, как будто к этому можно было привыкнуть. Тетушка Агнес, она просила себя так называть, была главной среди девочек и следила, чтобы девочки себя хорошо вели, а также занималась, скажем так, ценообразованием. Она первый месяц проводила со мной каждый день, объясняла как нравится мужчинам, как по дороже себя продать, чтобы мужчина не только заплатил за одну ночь, но и захотел вернуться, а может и стать покровителем. Она рассказывала, что получить покровителя, это лучшее что может произойти с девушкой в этом месте. Потому что, ты будешь проводить время только с одним мужчиной, он будет задаривать тебя подарками, а главное, сам дом будет получать больше денег. Я помню своего первого клиента, я не буду описывать, что было, но за меня дорого заплатили, так как девственницы ценились. Тётушка Агнес была в восторге. Дальше их становилось больше, они желали более изощрённые сексуальные практики, но рядом со мной всегда была охрана, потому что я была, как говорила Тётушка, молода и красива и нельзя чтобы мне испортили лицо или тело. Конечно, я пыталась сбежать. Господи, да я пыталась сбежать столько раз, что сейчас самой смешно вспоминать. Первые несколько недель я вообще не могла поверить, что меня действительно собираются там удерживать. Мне казалось, что стоит только выйти за дверь, добраться до ближайшего полицейского участка или просто найти кого-нибудь нормального, и всё закончится. Меня выслушают, помогут, вернут домой. Какая же я была наивная. Первый раз я попыталась сбежать уже через несколько дней. Дождалась ночи, вылезла через окно второго этажа, содрала ладони о стену, разорвала платье и умудрилась пробежать несколько кварталов, прежде чем меня нашли. Я помню, как задыхалась от бега, как колотилось сердце и как впервые за долгое время почувствовала надежду. А потом меня поймали. Я думала меня накажут, но меня просто привезли обратно, будто потерявшуюся вещь. И именно тогда я впервые поняла, что для окружающих я больше не человек. Я товар. Второй раз оказался ещё хуже. Я была уверена, что всё продумала. Несколько дней наблюдала за сменой охраны, запоминала расписание, ждала подходящего момента. Когда меня снова поймали, тётушка Агнес долго смотрела на меня, а потом сказала: — Деточка, если бы отсюда было так легко уйти, здесь бы давно никого не осталось. Я тогда её возненавидела. Наверное, даже сильнее, чем Кетрин. Потом были ещё попытки. Много. Иногда я пыталась уйти ночью, как только от меня уходил очередной клиент. Иногда днём. Однажды даже добралась почти до центра города. Каждый раз всё заканчивалось одинаково. Меня возвращали. Снова и снова. И постепенно начало приходить понимание. Мне некуда возвращаться. Дома больше нет. Отец не придёт. Никто не придёт. Именно тогда во мне впервые поселилось настоящее отчаяние. Такое, которое медленно просачивается под кожу и остаётся там надолго. Наверное, именно после этого и начался самый тяжёлый период моего первого года в том доме. Самым страшным оказалось то, как быстро человек способен привыкнуть к собственному несчастью. Надежда, что меня спасут умерла ещё когда машина увезла меня от дома. Первое время я плакала каждую ночь. Плакала потому, что никак не могла понять, за что со мной так поступили, что именно я сделала не так. Почему отец, который когда-то называл меня своей маленькой принцессой, посмотрел на меня и позволил этому случиться. Мне было тринадцать лет. Тринадцать. Я просыпалась по утрам и первые несколько секунд не понимала где нахожусь. А потом реальность возвращалась. Комната. Чужие голоса за стеной. Запах духов. Смех женщин в коридоре. И понимание, что это не страшный сон. Это моя жизнь. Я долго отказывалась принимать происходящее. Упрямо цеплялась за воспоминания о прошлом. Вспоминала маму, хотя почти её не помнила. Вспоминала занятия русским языком, наш дом, лошадей. Маленьких Джонатана и Кетрин. Представляла, как они растут без меня. Я лежала без сна и думала о брате и сестре. Скучают ли они? Спрашивают ли, куда исчезла Роксана? Или им сказали, что я просто уехала? Иногда мне казалось, что именно это ломало меня сильнее всего. Не то, что произошло, а то, что обо мне, вероятно, очень быстро забыли. Со временем боль не исчезла. Она просто изменилась. Сначала она была острой, как нож, потом стала тупой, постоянной. Будто кто-то положил тяжёлый камень мне на грудь и оставил его там навсегда. Я перестала плакать. Тогда я поняла одну очень неприятную вещь: человек может привыкнуть практически ко всему, если у него нет выбора. Меня это испугало, потому что однажды я поймала себя на мысли, что уже не считаю дни, не вспоминаю каждое утро дату, не думаю постоянно о побеге. Я начала понимать, как люди ломаются. Это никогда не происходит в один момент. Никто не просыпается однажды утром сломленным человеком. Сначала у тебя забирают мечты, потом достоинство и в конечном счете, у тебя забирают надежду. Ты вдруг замечаешь, что перестал бороться. И именно этого я боялась больше всего. Поэтому каждый вечер перед сном я заставляла себя вспоминать, кем была раньше. Повторяла про себя своё имя. Вспоминала русский язык, которому учил меня отец. Любимые книги, лошадей, пастбища. Всё что угодно. Лишь бы не забыть, что когда-то я была кем-то большим, чем просто девочкой для развлечения мужчин. Потому что, если бы я забыла это, тогда они действительно победили бы. И тогда от Роксаны Блек уже ничего бы не осталось. Я прервалась, чтобы сделать глоток воды, так как в горле пересохло. Никто не спешил что-либо сказать. За окнами тихо барабанил дождь, в камине едва слышно потрескивали поленья. Первой нарушила молчание Эсме. Она долго смотрела на меня, потом медленно покачала головой. — Наверное, самое страшное во всём этом не то, через что тебе пришлось пройти, а то, что ты проходила через это совершенно одна. Я невольно усмехнулась. — Поверь, тогда мне казалось, что есть вещи и пострашнее. Да и, давайте честно, что бы изменилось если бы со мной кто-то был? Страдали бы вместе? — я рассмеялась, мне никто не ответил. Джаспер сидел неподвижно и смотрел куда-то мимо меня, будто вообще перестал видеть гостиную. Я почувствовала тяжёлую волну мыслей, настолько отчётливую, что почти могла различить их форму. Не ярость, не жалость, не ненависть, что-то другое. Осознание. Очень неприятное осознание. Медленно он сфокусировал взгляд на мне. — Что? — спросила я. Он ещё несколько секунд молчал, словно сам не был уверен, стоит ли озвучивать собственные мысли. Я вопросительно подняла бровь. Его взгляд не отрывался от моего. — В то время я уже существовал. — Все перевели взгляд на него — Когда тебе было тринадцать, я уже был вампиром. Когда всё это происходило, я уже находился где-то на Юге. Возможно, в нескольких днях пути. Возможно, ещё ближе. И чисто теоретически наши дороги могли пересечься. Я почувствовала, как внутри него что-то болезненно сжимается. — Джаспер... — Нет, ведьма, дай договорить. — Голос оставался ровным, но эмоции выдавали его с головой. — Я понимаю, что это нелогично. Понимаю, что не мог знать о тебе. Понимаю, что тогда мы были друг другу никем. Но мысль о том, что я мог находиться совсем рядом и ничего не сделал... бесит меня гораздо сильнее, чем должна. Я поняла, что именно чувствовала через связь всё это время. Что-то очень похожее на сожаление. Не о том, что произошло, а о том, что он не мог оказаться рядом тогда, сто лет назад. Когда мне действительно был нужен кто-то, кто встал бы между мной и всем этим миром. Наверное, это тронуло меня сильнее всего. Не желание отомстить за меня спустя сотню лет. А это совершенно иррациональное, невозможное желание вернуться в прошлое и защитить девочку, которую он тогда даже не знал. Я смотрела на него несколько секунд, а потом устало покачала головой. — Уитлок, ты сейчас испытываешь сожаление за то, что произошло за девяносто лет до нашего знакомства? На долю секунды уголок его губ дрогнул. — Нет. — Врёшь. — фыркнула я. На этот раз даже Эмметт тихо хмыкнул, а напряжение в комнате наконец немного ослабло. Второй год оказался совсем не таким, как первый. Наверное, потому что к тому моменту я уже перестала тратить силы на борьбу с тем, что не могла изменить. Нет, мне не стало легче. Просто человек не может жить в состоянии постоянного отчаяния. Рано или поздно психика начинает защищаться сама. Боль притупляется, страх становится привычным, а дни начинают сливаться друг с другом настолько, что ты перестаёшь различать их между собой. Именно тогда в моей жизни появился Маркус Брайт. Он был старше меня почти в три раза. Богатый, влиятельный, хорошо одетый мужчина с безупречными манерами и мягким голосом. Он не был жестоким. Никогда не повышал на меня голос, никогда не причинял мне боль намеренно. На фоне многих других мужчин это уже казалось чем-то почти невероятным. Сначала он приходил редко, потом чаще, а спустя несколько месяцев выкупил право быть моим единственным клиентом. Тётушка Агнес была на седьмом небе. Она несколько дней ходила по дому с таким видом, будто выиграла в лотерею. Маркус платил втрое больше обычного. Настолько много, что руководство дома готово было выполнять практически любые его пожелания. Кроме него ко мне больше никого не приводили. Раз в неделю его машина останавливалась у входа, и каждый раз я заранее знала, кто именно поднимется по лестнице. Забавно, но со временем я начала ждать этих вечеров. Не потому что любила его, нет. Тогда мне вообще казалось, что я больше никогда никого не смогу полюбить. Просто рядом с ним было спокойно. Он разговаривал со мной, спрашивал моё мнение. Иногда приносил книги, иногда рассказывал о местах, в которых побывал. Однажды даже привёз мне маленькую музыкальную шкатулку из Европы, и я потом несколько недель слушала одну и ту же мелодию перед сном. Каждый раз, когда я смотрела в окно своей комнаты, я представляла жизнь за пределами этого дома. Представляла улицы Нового Орлеана. Представляла собственный дом. Представляла утро, когда смогу проснуться и сама решить, что делать со своей жизнью. Именно поэтому, когда летом 1914 года Маркус сделал мне предложение, я почти не раздумывала. Мне только исполнилось пятнадцать. Мой второй год в борделе подходил к концу. Я хорошо помню тот вечер. За окном шумел тёплый летний дождь, в комнате пахло воском от свечей и мокрой землёй, которую ветер заносил через приоткрытое окно. Маркус долго молчал, словно собираясь с мыслями, а потом вдруг достал небольшую бархатную коробочку и сказал, что хочет забрать меня отсюда навсегда. Наверное, любая романтичная девушка сказала бы, что в тот момент её сердце забилось быстрее. Но моё сердце отреагировало иначе. Оно увидело открытую дверь клетки. Я смотрела не на кольцо, не на него. Я смотрела на возможность уйти. Навсегда. Впервые за два года у меня появился шанс вырваться из этого места. И я была готова ухватиться за него обеими руками. Замужем я провела два года. И, наверное, самое странное в этой части моей истории заключается в том, что поначалу всё действительно было хорошо. После борделя жизнь в доме Маркуса казалась чем-то похожим на сказку. Не на ту сказку, где принцесса встречает прекрасного принца и живёт долго и счастливо, а скорее на ту, где человек, привыкший к постоянному страху, внезапно получает возможность спокойно дышать. Особняк Маркуса находился в одном из самых богатых районов Нового Орлеана. Большой трёхэтажный дом из светлого камня возвышался среди старых дубов, увитых испанским мхом. Перед домом располагался фонтан, вокруг которого росли розы и жасмин, а за особняком раскинулся огромный сад с беседками, аккуратными дорожками и даже небольшим прудом. Первые недели я постоянно ловила себя на мысли, что всё это кажется нереальным. Особенно по утрам, когда солнечный свет заливал огромные окна моей спальни, а вместо криков и скандалов я слышала только пение птиц и тихие шаги слуг в коридоре. Но больше всего меня поразило другое. Тишина. Никто не кричал, никто не бил меня за малейшую ошибку, никто не следил за каждым моим шагом. Я могла проснуться тогда, когда захочу. Могла часами сидеть в библиотеке. Могла гулять по саду, читать, рисовать. Просто жить. Для большинства людей это звучит как обычная жизнь. Для меня тогда это было роскошью. Маркус много работал, часто уезжал по делам и редко проводил дома целые дни. Когда он был рядом, он оставался вежливым, внимательным и даже заботливым. Никогда не повышал голос, никогда не устраивал сцен и не требовал от меня ничего сверх того, что считалось обычным для мужа и жены в те времена. Я не любила его, но и не боялась. И уже одно это казалось огромным подарком судьбы. После всего, что произошло в моей жизни, я начала думать, что, возможно, счастье выглядит именно так. Не как великая любовь, не как безумная страсть, а как спокойствие. Как возможность прожить день и не ждать беды за следующим поворотом. В доме работало много слуг. Горничные, повара, водители, садовники, прачки. И, к моему удивлению, почти все относились ко мне очень тепло. Возможно, потому что я никогда не смотрела на них свысока. Я слишком хорошо помнила времена, когда сама выполняла чужие приказы. Я разговаривала с ними, спрашивала о семьях, благодарила за работу и знала по имени каждого человека в доме. Наверное, именно поэтому многие из них быстро начали относиться ко мне не как к хозяйке, а скорее, как к младшей сестре или дочери. Почти все. Кроме одной женщины. Её звали Сара. Я заметила её ещё в первые дни после свадьбы. Высокая, худая, всегда одетая в тёмное платье, она двигалась почти бесшумно и выглядела так, словно не улыбалась уже много лет. Сара почти никогда не участвовала в разговорах слуг, отвечала коротко и редко смотрела людям в глаза. Но на меня она смотрела постоянно. Иногда я буквально чувствовала её взгляд на себе, когда читала в гостиной или гуляла по саду. И этот взгляд мне совершенно не нравился. В нём не было презрения, но и уважения тоже. Скорее какое-то тяжёлое, мрачное ожидание. Будто она знала обо мне что-то такое, чего не знала я сама. Несколько раз я пыталась заговорить с ней. Спрашивала, всё ли в порядке, предлагала помощь. Даже пыталась подружиться. Но каждый раз она отвечала одинаково коротко и уходила при первой возможности. Я долго ломала голову над тем, чем могла её обидеть, но так и не нашла ответа. Поэтому в конце концов решила оставить её в покое. В остальном же первые месяцы брака проходили удивительно спокойно. Дни текли размеренно и почти счастливо. Я читала книги, училась управлять домом, подолгу гуляла по саду и впервые за много лет начала позволять себе мечтать о будущем. Мне казалось, что самое страшное осталось позади. Проблема была в том, что зло редко приходит сразу. Если бы Маркус оказался чудовищем с самого начала, наверное, всё было бы проще. Я бы испугалась, возненавидела его, начала искать выход и точно бы не вышла за него замуж. *** Мне было шестнадцать. Сначала Маркус начал просить выполнять супружеский долг чаще раза в неделю. Мне это не нравилось, но и какого-то отвращения я не испытывала. В конце концов он был моим мужем, он единственный с кем мне надо заниматься сексом и в остальном я была посвящена сама себе. Так я себя успокаивала, даже убеждала. Дальше его перестал устраивать, скажем так, традиционный секс. Он хотел разнообразия. Как я уже говорила, в борделе была охрана, поэтому никто из моих клиентов не мог получить от меня что-то кроме обычного секса. Здесь же охраны не было и Маркусу этот факт развязал руки. Забегая вперед, скажу: Маркус был извращенцем, и он взял меня замуж, только ради того, чтобы воплощать свои фантазии в жизнь и никто бы ему не помешал. Сначала это были безобидные вещи, ну, безобидные для 21 века. Оральные ласки, различные позы и так далее. Когда он попросил сделать ему минет, я испытала отвращение. Я вообще не понимала тогда, как люди могут этим заниматься, как можно от такого получать удовольствие. Он меня ударил, сильно. После, я помню, как он усмехнулся, и по мне прошла ледяная дрожь, он сказал, что не хочет забирать у меня выбор. А выбор был таков: либо я исполняю его прихоти, либо он меня бьет, но зато я не делаю того, что не хочу. Смешно, выбор без выбора. Возможно кто-то меня осудит, но я выбирала секс. Посчитала, что лучше так, чем ходить с синяками и ссадинами. Вы спросите, почему я не сбежала? У меня нет ответа, я не знаю. Возможно я окончательно сломалась, возможно я боялась, что меня вернут в бордель, а может я просто считала, что это всяко лучше, чем было ДО. Слуги заметили изменения. Особенно женщины. Они видели гораздо больше, чем говорили вслух. Я начала всё чаще ловить на себе сочувствующие взгляды. Пожилая кухарка стала приносить мне чай по вечерам без всякой причины. Она тогда спросила, хочу ли я детей от мистера Брайта. Я не знала, что ответить. С одной стороны, я хотела детей, но с другой, я не хотела их от Маркуса. Тогда кухарка рассказала, что чай не простой и если я буду пить его каждый вечер, то не забеременею, а она сделает все, чтобы этот чай всегда был у меня в доступе. Это стало нашим маленьким секретом. Горничные задерживались в комнате чуть дольше обычного и постоянно спрашивали, всё ли у меня хорошо. Однажды старая прачка просто погладила меня по голове, как ребёнка, и сказала: — Некоторые мужчины умеют очень красиво притворяться, миссис Брайт. Тогда я не поняла, что она имеет в виду. А может быть, просто не хотела понимать. Мне слишком сильно хотелось верить, что всё ещё можно исправить. Что это временно. Что скоро всё снова станет как раньше. Но чем больше я цеплялась за эту надежду, тем сильнее чувствовала, как она ускользает сквозь пальцы. Маркус начал избивать меня чаще, как вы понимаете, потому что я чаще начала отказываться от секса, потому что некоторые вещи даже для сегодняшнего времени слишком специфичны. Мне уже было тяжело скрывать синяки и ссадины, они были почти по всему телу. Я заметила закономерность, чем извращённее его желание, тем жестче он избивал меня за отказ. Именно тогда начала меняться Сара. Та самая служанка, которая раньше почти не разговаривала. Теперь она вдруг стала появляться рядом чаще. Слишком часто. Иногда я находила её в саду, иногда в библиотеке, иногда замечала её в коридоре, когда мне казалось, что вокруг никого нет. И каждый раз она смотрела на меня этим своим странным взглядом. Будто ждала чего-то. Однажды она остановила меня возле лестницы и просто взяла за руку. Не сильно, но неожиданно. Я вздрогнула. Она долго смотрела мне в глаза. А потом тихо сказала: «Тебе пора проснуться», после чего развернулась и ушла. Я тогда решила, что женщина просто не в себе. Но это повторялось снова и снова. «Ты сильнее, чем думаешь», «Ты слишком долго спишь», «Он сам приближает этот момент», «Скоро всё изменится». Я не понимала ни слова, честно. Мне казалось, что Сара либо сумасшедшая, либо говорит загадками просто ради удовольствия. Но чем больше времени проходило, тем чаще я замечала одну странную вещь. Она никогда не выглядела удивлённой. Ни разу. Будто всё происходящее было для неё ожидаемо. Будто она уже знала, чем закончится эта история, а я — нет. И именно это пугало меня больше всего. Я тогда ещё не понимала, что конец этой истории уже близко, не понимала, что Сара ждёт совсем не моего спасения. Она ждёт моего пробуждения. И что совсем скоро Маркус пожалеет о каждой ошибке, которую совершил. Джаспер Чем дольше длился этот разговор, тем меньше я видел гостиную Калленов и тем больше прошлое, о котором она рассказывала. Роксана спокойная, собранная, с прямой спиной и ровным голосом сидела напротив. Она будто пересказывала чужую историю, а не собственную жизнь. Любой другой человек поверил бы этому спокойствию. Любой другой решил бы, что за сотню лет боль притупилась настолько, что превратилась в обычное воспоминание. Но я чувствовал правду, чувствовал каждую эмоцию, которая пряталась под этим проклятым ведьмовским самообладанием. Именно это постепенно начинало разрывать меня изнутри. Чем дальше она говорила, тем отчётливее я понимал одну простую вещь: я люблю женщину, которая всю свою человеческую жизнь существовала в мире, где её предавали снова и снова. Каждый раз кто-то смотрел ей в глаза, обещал безопасность, заботу, защиту и каждый раз превращал это в оружие. Со стороны могло показаться, что я просто задумался, но на самом деле мне хотелось выйти из комнаты. Не потому что я не хотел слушать, наоборот, я слишком внимательно слушал, слишком глубоко чувствовал, слишком живо представлял. Чем больше деталей появлялось в её рассказе, тем сильнее становилось ощущение, что всё это происходит прямо сейчас. Перед глазами снова и снова возникал один и тот же образ – тринадцатилетняя девочка. Потом четырнадцатилетняя. Пятнадцатилетняя. Каждый раз немного старше и немного тише, каждый раз всё более одинокая. И, боги, я ненавидел это чувство, потому что ничего не мог изменить. Я был солдатом, майором, хищником. В своей жизни я ломал людей, убивал, воевал, принимал решения, от которых зависели сотни жизней. Но сейчас сидел на диване и слушал историю столетней давности, понимая, что абсолютно бессилен. Я перевёл взгляд на дождь размеренно бьющий по стеклу, а внутри меня медленно поднимался тяжёлый, холодный и очень старый гнев. Тот, что заставляет молча смотреть в одну точку и представлять, что бы ты сделал с человеком, окажись он сейчас перед тобой. Я поймал себя на мысли, что уже давно перестал воспринимать Маркуса как персонажа её истории. В моей голове он стал вполне реальным человеком. С лицом, с голосом, с привычками. И чем больше она рассказывала, тем сильнее мне хотелось встретить его лично. Всего на несколько минут, этого было бы достаточно. Господи, как же сильно я её любил. И именно поэтому каждая новая деталь причиняла почти физическую боль. Теперь я знал её, знал её смех, знал её взгляд, когда она пытается казаться сильнее, чем чувствует себя на самом деле, знал, как она закатывает глаза, когда нервничает, знал, как она улыбается, знал, как звучит её голос, когда она говорит, что любит меня. И теперь всё это накладывалось на рассказ о той девочке, которой никто не помог. Посмотрев на неё, я никак не мог совместить эти два образа. Женщину, которую люблю сейчас и ребёнка, которого тогда оставили одного против целого мира. Наверное, именно поэтому через связь до неё всё сильнее прорывались мои эмоции. Не жалость, нет, Роксана бы возненавидела меня за жалость. Это было желание защитить. Такое сильное и первобытное, что оно почти причиняло боль. Я сожалел, не о том, что произошло, а о том, что меня там не было. Что сто лет назад я не мог оказаться рядом, не мог найти её, не мог вытащить из этого дома, не мог остановить ни одного из тех людей, которые решили, что имеют право ломать её жизнь. Да, это нелепо. Понимаю, что тогда мы даже не знали о существовании друг друга. Но логика давно проиграла эту битву, потому что сердце упорно продолжало возвращаться к одной и той же мысли. Если бы у меня была возможность прожить эту жизнь заново и встретить её раньше, я бы уничтожил любого, кто посмел причинить ей боль. Любого. Без исключений. Роксана, сделала глоток воды и собиралась продолжить рассказ. Я смотрел на ведьму и не видел того наигранного спокойствия, за которым она старательно пряталась. Оно исчезло, будто кто-то одним движением сорвал маску, которую она носила. Её пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла. До меня больше не долетала привычная смесь усталости и горечи старой боли. Осталась ярость. Не вспышка эмоций, не гнев человека, который только что вспомнил что-то неприятное, нет, это была ярость, которую носили в себе годами. Та самая, что копится где-то глубоко внутри, переживает время, переживает боль, переживает страх и однажды становится настолько большой, что перестаёт помещаться внутри. Она медленно подняла голову и на секунду мне показалось, что я смотрю на совершенно другого человека: в её глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти жестокое, что-то от чего обычный человек инстинктивно сделал бы шаг назад, а потом на её губах появилась улыбка. Боги! За всё время нашего знакомства я видел десятки её улыбок. Насмешливых, тёплых, нежных, упрямых, но такой не видел никогда. В этой улыбке не было ни капли веселья, только обещание. Очень плохое обещание для того, кому не повезло оказаться её врагом. Сейчас перед нами сидела не сломленная девочка, перед нами сидела сильная ведьма, а значит, где-то впереди наступает момент, когда жертва наконец перестала быть жертвой. И я был абсолютно уверен, что Маркус Брайт об этом очень сильно пожалел. Роксана медленно откинулась на спинку кресла, глядя куда-то мимо нас, словно снова увидела тот дом, те комнаты и того человека, затем негромко продолжила. Проблема Маркуса была в том, что в какой-то момент он всё-таки перешёл черту. На дворе был 1916 год, мне было 17 лет. К тому моменту я уже давно перестала считать дни. Сначала считала, пыталась отмечать даты, запоминать месяцы, цепляться хоть за какое-то ощущение времени. Потом перестала, потому что каждый день был похож на предыдущий. Просыпаешься утром и уже заранее знаешь, как закончится вечер. Живёшь не потому, что хочешь жить, а потому что другого выбора у тебя нет. Время шло, извращенец не менялся, а у меня уже были не только синяки и ссадины, но и переломы. Я выглядела ужасно. Постоянный стресс и страх сделали своё дело. Я сильно похудела. Скулы заострились настолько, что я сама иногда не узнавала своё отражение. Волосы потеряли прежний блеск и начали выпадать. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа стала бледной и болезненной. Иногда, проходя мимо зеркала, я ловила себя на мысли, что больше похожа на труп, чем на живого человека. Хах! Не как вы, вампиры, а прям настоящий труп. Ох, как же Маркусу это не нравилось! Он любил красивые вещи, дорогие вещи, безупречные вещи. А я перестала соответствовать его представлениям о том, какой должна быть жена. Я всё чаще замечала раздражение в его взгляде. Всё чаще слышала тяжёлые вздохи, когда он смотрел на меня. Всё чаще ловила на себе выражение лица человека, который купил породистую лошадь, а через пару лет обнаружил, что она захромала. Я впервые начала понимать, что происходит что-то неправильное. Казалось бы, весь наш брак был не правильным, но я привыкла к его жестокости, к его извращениям, это всё было уже знакомо. А сейчас наоборот, он стал удивительно молчаливым, слишком спокойным, слишком задумчивым. Иногда я замечала, как он смотрит на меня через весь обеденный зал. Долго, внимательно, почти не мигая. Словно что-то обдумывает, словно пытается принять решение. И именно это пугало меня сильнее обычного. За два года я научилась понимать его настроение по мельчайшим деталям. Когда он был зол, когда пьян, когда искал повод сорвать раздражение, когда хотел унизить. Но это было другое. Что-то новое, что-то, чего раньше не было и от этого по ночам становилось особенно тревожно. Я всё чаще просыпалась от кошмаров, вздрагивала от любого громкого звука, ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Сара начала приходить ко мне чаще. Иногда она просто сидела рядом, пока я перебирала книги или пыталась зашить очередное платье. Иногда приносила тот самый чай от кухарки. Обычно она молчала весь вечер, но иногда вдруг произносила очередную странную фразу: «Долго ты ещё собираешься спать?», «Клетка существует только потому, что птица забыла, что умеет летать» или «Не бойся того, что живёт внутри тебя». Я тогда смотрела на неё как на сумасшедшую, потому что понятия не имела, о чём она говорит. Что внутри меня могло жить? Страх? Отчаяние? Безысходность? Этого добра у меня действительно было предостаточно. Но Сара лишь качала головой и смотрела на меня с каким-то странным сожалением. И чем ближе приближалась осень 1916 года, тем сильнее я ощущала это напряжение. Оно висело в воздухе, в каждом взгляде Маркуса, в каждом его прикосновении, в каждом слишком долгом молчании. Я не понимала, что именно должно случиться, но чувствовала – приближается что-то очень плохое. Мне стало страшно, но не так, как раньше. Это не был привычный страх перед очередным плохим днём, нет, это было другое чувство. Будто стоишь посреди леса и ещё не видишь хищника, но уже знаешь, что он смотрит прямо на тебя из темноты. К сожалению, это ощущение меня не обмануло. Я проснулась от звука открывающейся двери. В комнате было темно. Лишь слабый свет луны пробивался сквозь занавески, размывая очертания мебели. Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, что меня разбудило, а потом увидела его. Маркус стоял в дверях и что-то в его лице заставило меня мгновенно похолодеть. В его глазах не осталось ничего человеческого. Ничего. Только какая-то холодная,  решимость. В тот момент я поняла – это конец. Не завтрашний день, не очередная неделя, не очередное наказание. Конец. Настоящий. Абсолютный. Страх ударил по мне так сильно, что на несколько секунд я перестала дышать. В голове стало пусто. Я слышала только собственное сердцебиение — быстрое, громкое, болезненное. Оно стучало где-то в ушах, заглушая всё остальное. Я следила за тем, как Маркус медленно приближается к кровати, и с каждым его шагом внутри меня всё сильнее росло ощущение надвигающейся катастрофы. Что-то было не так. Не просто очередная вспышка жестокости или очередной приступ ярости. В этот раз всё было иначе, это читалось в его лице, в походке, в том, как спокойно он двигался. Слишком спокойно. Словно уже принял решение. — Маркус... — мой голос дрогнул. Он даже не ответил. Лишь продолжил идти вперёд, а потом всё произошло слишком быстро. Его рука резко дёрнула одеяло на себя, я вскрикнула от неожиданности. Паника наконец пробила оцепенение. Не думая, я ударила его ногой, вкладывая в этот удар весь свой страх. Попала куда-то в бедро или живот, сама не поняла куда. Этого оказалось достаточно, чтобы он на мгновение отшатнулся, и я воспользовалась этим единственным шансом. Я буквально слетела с кровати и бросилась к двери, но едва мои пальцы коснулись ручки, как что-то вцепилось в мои волосы. Резкая боль пронзила кожу головы, и я закричала. Мир дёрнулся назад, я потеряла равновесие и рухнула на пол, больно ударившись копчиком. Перед глазами вспыхнули искры. — Нет! Нет! Пожалуйста! — слова вылетали сами собой. Я отползала назад на четвереньках, не сводя с него глаз. Маркус не торопясь приближался. Как охотник, который знает, что добыче некуда деваться. И в тот момент взгляд зацепился за кочергу возле камина. Я не думая бросилась к ней, пальцы сомкнулись на холодном металле, внутри мелькнула крошечная искра надежды. Когда Маркус шагнул ко мне, я замахнулась со всей силы, со всем отчаянием. Кочерга ударила его по плечу с глухим звуком. Он выругался. Я ударила снова. Потом ещё раз. Я уже ничего не видела от слёз, ничего не слышала кроме собственного крика. Мне было плевать, больно ему или нет. Я просто хотела, чтобы он отступил, чтобы исчез, чтобы оставил меня в покое. Но я была семнадцатилетней девушкой, истощённой годами издевательств, а он взрослым мужчиной. Крупнее, сильнее, быстрее. Следующий удар он перехватил. Его пальцы сомкнулись на металле. — Хватит! — рявкнул он. Я попыталась вырвать кочергу обратно. Безуспешно. Мы несколько секунд буквально боролись за неё, и я вкладывала в это последние силы. Потом он дёрнул так резко и сильно, что меня потянуло вперёд. Кочерга вылетела из рук и со звоном ударилась о стену. Я тут же бросилась в сторону, снова к двери, снова к спасению, снова пытаясь выиграть хотя бы несколько секунд. Но он схватил меня прежде, чем я успела сделать три шага. Его рука сомкнулась на моём запястье. Я закричала и начала вырываться. Била его свободной рукой, царапалась, пиналась отчаянно, почти истерично. Я чувствовала себя загнанным в угол животным, которое понимает, что сейчас умрёт, и поэтому готово кусаться до последнего вздоха. На какое-то мгновение мне даже удалось вырваться. Я рванулась вперёд, потеряла равновесие, налетела на небольшой столик. Тот перевернулся. На пол полетели книги, подсвечник, какая-то фарфоровая статуэтка. Что-то разбилось с оглушительным треском. Я снова побежала. И снова не успела. Маркус схватил меня за плечо и с такой силой развернул к себе, что что-то болезненно хрустнуло в суставе. Перед глазами потемнело. Я снова ударила его. На этот раз кулаком. Попала куда-то в лицо и тогда он по-настоящему разозлился. Я увидела это в его глазах. Увидела и поняла, что стало только хуже. Следующий толчок был настолько сильным, что я буквально отлетела назад. Ноги запутались. Пол ушёл из-под ног. Я рухнула на спину, больно ударившись о деревянный пол. Воздух мгновенно выбило из лёгких. Я попыталась вдохнуть. Грудь горела огнём. Перед глазами всё расплывалось. Он навалился на меня всем своим весом и начал задирать мою ночную сорочку — Какая ты бываешь дикая киска! Эх, если бы ты раньше себя так вела, мы бы повеселились, но и сейчас скучать не придется. Он буквально разорвал на мне нижнее белье и начал расстёгивать свои штаны. В этот момент я поняла, конец. Меня словно парализовало. Я лежала на полу, чувствуя тяжесть его тела, слыша собственное сбившееся дыхание и бешеный стук сердца, который отдавался где-то в горле. Комната расплывалась перед глазами. Воздуха не хватало. Паника накатывала волнами, одна страшнее другой, и вдруг впервые за долгое время я почувствовала себя той самой маленькой девочкой, которой когда-то была. Счастливой. Любимой. На одно короткое мгновение перед глазами возникло лицо отца. Не того человека, в которого он превратился позже, а того, который сажал меня перед собой в седло. Того, который читал мне книги по вечерам. Того, который смеялся, когда я путала сложные русские слова. Того, который говорил, что я его гордость. Воспоминание исчезло. И на его месте появилось другое – пощёчина Кетрин. Та самая, после которой всё начало рушиться. Потом ещё одна картина. Заплаканная девочка стоит перед отцом и ждёт защиты, ждёт, что её обнимут, скажут, что всё будет хорошо и она ни в чём не виновата. Но вместо этого слышит крик, видит разочарование в его глазах и понимает, что осталась одна. Следующее воспоминание ударило ещё больнее: дверь кабинета, голос Кетрин «Продать её» и один единственный вопрос отца «За сколько?» Потом воспоминания посыпались одно за другим: машина, дождь, публичный дом, запертые двери, попытки сбежать, наказания, страх, унижения, бесконечные дни, когда приходилось заставлять себя просыпаться по утрам, бесконечные ночи, когда хотелось просто исчезнуть, Маркус, новые годы боли, новые шрамы, новые переломы, новые причины ненавидеть собственную жизнь. Всё это обрушилось на меня одновременно. Каждый страх. Каждая обида. Каждое предательство. Каждая слеза, которую я когда-либо пролила. Словно вся моя жизнь собралась в одну точку. И эта точка начала гореть. В какой-то момент я вдруг поняла, что плачу от ярости, которая годами копилась где-то глубоко внутри и которой я никогда не позволяла выйти наружу. Почему? Почему всё это происходило именно со мной? Почему я всегда должна была терпеть? Почему каждый раз находился кто-то сильнее, кто решал, как мне жить? Почему я всё время была жертвой? Нет. Хватит. В голове вдруг прозвучал голос. Так отчётливо, будто отец стоял рядом. Из тех времён, когда ещё любил меня. Из тех времён, когда я ещё верила ему. «Девушка обязана уметь постоять за себя, принимать решения самостоятельно и, если потребуется, защитить себя собственными руками, а не ждать спасения.» И что-то внутри перевернулось. Я всё ещё боялась. Боже, как же я боялась. Но теперь страх не был главным. Главной стала злость. Главным стало желание жить. Я снова начала вырываться. Отчаянно. до боли в мышцах, до хруста суставов, до потемнения в глазах и понимания, что проигрываю, что физически я слабее. Но впервые за много лет мне было всё равно. Если это мой последний бой, значит я приму его. До конца. До последнего вдоха. До последней капли крови. И именно тогда я почувствовала холод. Сначала совсем слабый, где-то глубоко внутри груди. Будто к сердцу прикоснулся кусочек льда, а потом ещё один и ещё... Холод начал стремительно распространяться по всему телу: по рёбрам, по позвоночнику, по рукам, по шее, по каждой клеточке моего существа. Но это был не мёртвый холод. Это была сила. Живая, древняя, невероятная. Она поднималась из глубины моей души, словно ждала этого мгновения всю мою жизнь. Воздух вокруг задрожал, по полу поползли тонкие белые узоры инея, стекло на окнах покрылось ледяной паутиной. Температура начала падать. Резко. Стремительно. Неестественно. Я чувствовала, как что-то огромное просыпается внутри меня. Что-то, что всегда было частью меня, что-то, что принадлежало мне с самого рождения, о существовании чего я даже не подозревала. Всю жизнь я считала себя сломанной, жертвой, беспомощной девочкой, которую мир перемалывал снова и снова. И пока вокруг рождался лёд, пока воздух становился белым от мороза, пока сама реальность начинала дрожать под напором пробуждающейся магии, я впервые за долгие годы не чувствовала себя слабой. Я почувствовала себя сильной. По-настоящему сильной. Маркус наконец отпрянул. Впервые за все годы нашего знакомства я увидела страх в его глазах. Не раздражение, не злость или презрение, а настоящий живой страх. Он что-то сказал. Назвал моё имя или приказал прекратить. Я уже не слышала, потому что в ушах шумела кровь, потому что годы боли наконец нашли выход. Я медленно поднялась на ноги. Колени дрожали, по щекам всё ещё текли слёзы. Я вся была в крови, в его, в своей, это уже было не важно. Внутри больше не осталось беспомощности. Только ярость. Маркус отступил на шаг, ещё на один. Именно тогда я поняла кое-что важное: впервые в жизни он боялся меня больше, чем я его. Осознание ударило физически. Все эти годы я смотрела на него снизу-вверх, ждала очередного удара, очередного наказания, очередного дня, который нужно было просто пережить, но теперь всё изменилось. Роли поменялись, и он тоже это понял. — Роксана... успокойся... Какое странное слово «успокойся». После всего, что он сделал, всего, что отнял, всего, через что заставил пройти…  Я почувствовала, как магия откликается на мои эмоции, как становится частью меня, слушает каждую мысль, каждое чувство и воспоминание. Температура упала ещё ниже, по стенам побежали ледяные узоры, деревянный пол затрещал. Маркус резко развернулся к двери и это стало последней каплей. Он хотел сбежать, хотел просто уйти, словно он имеет на это право. Нет. Не в этот раз. Я подняла руку, даже не понимая до конца, что делаю. Магия откликнулась: воздух вокруг вспыхнул ледяным вихрем, комнату наполнил треск мороза. Мир словно застыл, на мгновение всё замерло, а потом сила вырвалась наружу. Без контроля, опыта или понимания. Только чистая эмоция, превращённая в магию. Маркус не успел ничего сделать. Ледяные шипы воткнулись ему в спину и он завизжал. Эта мразь визжала как свинья на убое, но этого мне было мало. Я не понимала как, но заставила ледяные шипы в его спине разрастаться, проникая глубже в плоть, разрывая ее на части. Он визжал не переставая, весь пол уже был залит кровью. Он упал на колени. Я подошла ближе и встала перед ним: — Любишь пожёстче Маркус? Любишь поизвращеннее? Я наконец-то готова принять правила. Он пытался подняться, но я не позволила, оплела его колени льдом и начала сжимать, до момента пока не услышала хруст. Он снова завизжал и рухнул на пол, уже не пытаясь встать. — Умоляй меня, — проговорила я, как когда-то говорил он мне. И эта сука умаляла. Он рыдал, визжал и умолял простить его, но я ещё не закончила. Я представила, как лед сжимает и обволакивает его органы: легкие, печень, кишки. Сжимает и разжимает, а потом разрывает на куски. Я буквально уничтожала его внутренности, кровь текла из всех проклятых щелей, он уже не кричал, не мог, но всё еще был жив. Это продолжалось почти час, пока его сердце окончательно не перестало биться. Вместе с ним умерла и испуганная девочка, которая когда-то вошла в этот дом. Её больше не существовало. Она умерла той ночью. Когда я посмотрела на свои дрожащие руки, покрытые тонкими искрами ледяной магии, то поняла, что моя жизнь только что изменилась навсегда. Когда Роксана закончила говорить, тишина в гостиной была тяжёлой и натянутой до предела. Даже я, проживший больше века, не мог вспомнить, когда в последний раз видел свою семью настолько ошеломлённой. Первой не выдержала Белла. Она медленно выдохнула и покачала головой. — Господи... — её голос прозвучал тихо. — Роксана... Я даже не знаю, что сказать. Я пыталась представить всё это, пока ты рассказывала, правда пыталась, но... — она запнулась и беспомощно посмотрела на меня, потом снова на Роксану. — Никто не должен проходить через такое. Никто. — Белла права, — неожиданно серьёзно произнёс Эмметт. Никаких улыбок, никаких шуток. Он сидел, подавшись вперёд и опираясь локтями на колени. — Я даже не про убийство говорю. Чёрт, после такого рассказа убийство вообще выглядит закономерным финалом. Если бы кто-то сделал, что сделали с тобой, с Розали... Он не договорил. Да и не нужно было. Все прекрасно поняли. Розали медленно подняла взгляд на Роксану. И впервые за весь вечер в её глазах не было ни привычной гордости, ни высокомерия, только понимание. Очень глубокое понимание. — Знаешь... — тихо сказала она. — Когда я рассказывала свою историю Белле, она смотрела на меня так же, как сейчас смотрят на тебя. Будто ждала, что я начну оправдываться за свою месть. Будто убийство должно было сделать меня чудовищем. Но правда в том, что существуют вещи хуже смерти. Гораздо хуже. И существуют люди, которые сами выбирают, кем быть. Маркус сделал свой выбор задолго до той ночи. Я не буду осуждать. Роксана ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула. Они смотрели друг на друга, и я уловил волну принятия от Роуз. Она терпела ведьму только из-за меня и Эммета, но сейчас поняла, что у них больше общего, чем она думала. Хотя, как минимум в стервозных характерах они похожи. Напряжение стало чуть слабее. Роксана перевела взгляд на меня, и комната будто исчезла. Я видел только её, только ведьму напротив, только этот упрямый взгляд, только вызов в её глазах. — Ну? —  спросила она. Уголок моих губ дёрнулся. — Я думаю, что большинство людей в этой комнате сейчас услышали историю о жестоком убийстве. А я услышал историю выживания. Ты рассказываешь это так, будто должна оправдываться за ту ночь, будто должна объяснять, почему сделала то, что сделала. Белла удивленно повернула голову в мою сторону, Эдвард внимательно смотрел на меня. Но мне было всё равно, я смотрел только на Роксану. — Я не оправдываюсь. Я кивнул: — Потому что я не вижу здесь ничего, за что ты должна испытывать стыд. В её глазах вспыхнуло что-то хищное, но отводить взгляд она не собиралась. — Даже за час пыток? - ухмыльнулась она. — Особенно за это, — я ей послал такую же ухмылку. Несколько секунд она смотрела на меня, будто проверяя, будто пыталась понять, серьёзно ли я говорю. Я был серьёзен как никогда. — Знаешь, что я почувствовал, пока слушал тебя? — И что же? — Гордость. На этот раз она удивилась. Я почувствовал это настолько сильно, что едва не усмехнулся. — Джаспер... — Дай закончить, — я подался немного вперёд. — Ты была ребёнком, когда мир впервые попытался тебя сломать. Потом ещё раз, потом ещё и ещё. Большинство людей ломаются гораздо раньше, Роксана. Намного раньше. Но ты продолжала вставать каждый раз, когда тебя сбивали с ног. И когда в тебе наконец проснулась сила... ты не использовала её против невинных людей. Не пошла мстить всему миру. Не превратилась в чудовище. Ты уничтожила человека, который годами превращал твою жизнь в ад. Я выдержал паузу. Роксана не моргала. — Я бы солгал, если бы сказал, что меня не поразила жестокость того, что произошло. Но сильнее меня поразило то, что после всего этого ты смогла довериться мне. Что-то изменилось в её эмоциях, настолько резко, что я почувствовал это даже сквозь собственные мысли. Я смотрел на женщину напротив и впервые видел её целиком. Я видел человека, который прошёл через ад и не сломался, человека, которого предавали, продавали, использовали, пытались уничтожить снова и снова и который всё равно поднялся. Не благодаря чьей-то помощи, не потому что его спасли, а потому что однажды решил, что больше никогда не позволит миру поставить себя на колени, потому что сила Роксаны заключалась не в её магии, не в способности замораживать реки или превращать врагов в ледяные статуи. Её сила заключалась в том, что после всего пережитого она сохранила себя. Стала жёстче, опаснее, безжалостнее, но осталась собой. И этим невозможно было не восхищаться. И, наверное, именно в этот момент я понял, почему меня тянет к ней так, как не тянуло ни к кому за всю мою долгую жизнь. Я узнавал в ней не только свет, но и тьму. Ту часть себя, которую большинство предпочитает прятать, ту часть, которая появляется только тогда, когда приходится выживать. Она не боялась своей тьмы, не стыдилась её, не пыталась делать вид, что её не существует. Возможно, именно поэтому была сильнее большинства существ, которых я когда-либо встречал. Если бы мне предложили прожить эту жизнь заново, со всеми ошибками, войнами и потерями, только чтобы в конце концов оказаться здесь и встретить её снова, я бы не изменил ни единого решения. Хотя нет, одно всё же изменил бы: нашёл Маркуса Брайта. И тогда с ним разбирались бы уже мы оба. От этой мысли уголок моих губ едва заметно дёрнулся. Роксана это заметила. От неё редко что-то ускользало. — Даже спрашивать не хочу, о чём ты сейчас думаешь, — сухо произнесла она. — И правильно, — я невинно пожал плечами. Она закатила глаза, но я уловил вспышку тепла в её эмоциях прежде, чем она снова спрятала их за привычным сарказмом. В гостиной было тихо. Все ещё переваривали услышанное. А вот сама Роксана уже была готова двигаться дальше. Выражение ее лица изменилось, исчезла жёсткая усмешка, исчез тот мрачный огонь, который вспыхивал каждый раз, когда она говорила о Маркусе. Её взгляд стал задумчивым, будто мысленно она снова вернулась в ту ночь, в тот момент, когда всё закончилось и одновременно только началось. Она медленно переплела пальцы собиралась с мыслями, и продолжила. — Итак... Я стояла посреди комнаты рядом с телом Маркуса и совершенно не понимала, какого чёрта только что произошло.