Сторожа своим братьям

Лоргар казался больным. Лицо заострилось, глаза запали, улыбчивые губы сжались в тонкую линию, даже золото его кожи, казалось, покрылось патиной, посерело. И Корвус не знал, отчего это так. Он спрашивал, конечно он спрашивал. Брат улыбался и говорил, что ничего особенного не происходит, что это всё просто мелкие демонические разборки. Обнимал его, целовал и всем существом своим упрашивал: не надо, не ищи ответа, просто смотри на меня и радуйся, что я здесь и с тобой. Корвус смотрел. Он радовался. Но брат всё больше казался больным. — Это связано с твоим планом стать богом? — спросил Корвус прямо, потому что нельзя же терпеть больше эти уловки и уклонения, нельзя позволять ему себя гробить на пути непонятно куда. — И да, и нет, — ответил Лоргар; как обычно — расплывчато. Он лежал рядом, обманчиво похожий на человека — без рогов, без крыльев гигантской бабочки. Правда, со множеством лишних рук, да и синеволосых людей Корвусу не доводилось пока встречать, но брат старался — Корвус знал, что он старается ради него. Старается хотя бы казаться человеком, старается меньше говорить о своих планах, старается не оскорблять Отца. Больше, чем обычно старается, как будто вот-вот грянет что-то неприятное, отчего Корвус… уйдёт? Да, пожалуй. Если вспомнить детство, как-то так и вели себя женщины и мужчины, опасавшиеся обиды и ухода возлюбленных. Начинали им угождать, отказывались от привычек, которые мешали в личной жизни… …но Лоргар-то чего испугался? Что такое он может сделать, чего не делал до сих пор, что Корвус уйдёт? Заставит его стать богом? Но вроде ведь не заставил. Да, течения варпа давили сильнее с тех пор, как он взял на себя такую нелёгкую ношу, как душа Кёрза, но с этим давлением можно было без особого труда справиться, и сам же Лоргар советовал ему, как — значит, в его планах не было обожествлять Корвуса без его ведома и желания. Интриги хаоситов Корвус просто привык игнорировать — не его дело, пусть грызутся, как им угодно. Корвус служит человечеству, а человечеству в целом нет дела, по какому поводу режут друг друга свихнувшиеся астартес и демоны. Неужели Лоргар задумал… — Ты хочешь убить Отца? — спросил он прямо, разрывая тишину спальни. Последние несколько раз Лоргар много молчал, и это тоже было неправильно. — Конечно, хочу, — отозвался тот с непривычной прямотой. — По-моему, ты из нас единственный, кто не хочет. — Есть Русс и Сангвиний. И Феррус. — Первые два наверняка нередко об этом фантазируют. Вот Феррус — тот да: не уверен, что фантазия вообще входит в число его несомненно многих даров, — хмыкнул Лоргар. — Хотеть — не значит сделать, любовь моя Коракс. Да это мне и не под силу. Тогда непонятно. Или он набирается сил, чтобы всё же суметь? — За что ты его так ненавидишь? — спросил он, потому что однажды это нужно было спросить. Просто чтобы понять. Увидеть, какую рану нанёс любимый Отец любимому брату, что тот до сих пор лелеет эту боль и мечтает о мести. — Сложно сказать, — брат невесело улыбнулся, прикрыл одной из ладоней глаза. — «За обман» звучит очень обще, да? Но он обманул и меня, и тебя, всех нас — каждого из нас по-своему, и для каждого он изготовил собственную, привлекательную, непобедимую ложь. А правда была одна, и правда в том, что он — бог войны… — Разве это не Кхорн? — Кхорн? О нет. Он бог воинов. Бог поединков, если угодно. Старик слишком отстал от времени, он считает каждый череп и каждую каплю крови. Отец был другим, — живо ответил брат, он аж приподнялся на локтях, вскинул пару рук в резком жесте, и голос его наполнила такая страшная сила, что Корвус почти шарахнулся. — Он воистину бог войны — настоящей, современной войны. Где бросают на смерть миллиарды, чтобы можно было бросить на смерть миллиардами больше, где единственной целью является продолжение пройденного, расширение ради расширения, конфликт ради конфликта. Без цели, без смысла, без оправдания иного, кроме гордыни и ненависти — и так до тех пор, пока не останется тел, чтобы вымостить им дорогу от победы к победе. Вот что он такое, Корвус. А я ненавижу войну. Он снова упал на подушки, словно утратив запал, улыбнулся грустно и нежно. — Прости. Я так и не научился её любить. Так и не смог заставить себя научиться любить его. — Бог войны, — эхом повторил Корвус. — А как же человек? Запутавшийся, застрявший в собственных планах человек, который честно хотел как лучше, даже если получалось у него как всегда? — Человек? — Лоргар задумался на мгновение. — Прости. Я не знал человека. Только бога. Бог мне явился и приказал очистить от скверны мою Колхиду. Бог явился мне снова и велел вести его народ на войну. Бог переплавил детей Терры и сыновей пустыни в человеческих орков, не способных ни любить, ни жить мирно, а только воевать. Бог наказал меня, когда я посмел ошибиться в его мотивах, уничтожив своим гневом мой солнечный город мечты. Я не знал человека. Только бога. Наверное, надо было рассердиться, но вместо этого Корвус выпустил крылья и укутал ими брата, прижимая его к сердцу. Своего несчастного брата, который один из немногих мог бы принять человека в Отце — и которому тот не пожелал человека показать. Который слишком много знал о богах, чтобы не обмануться Отцовской иллюзией — и которого покарали за то, что он видит то, что ему показали. Брата, который не знал людей, кроме братьев… и знал ли он в них людей, а не далёких полубогов? Даже спрашивать не хотелось. — Ты выглядишь совсем больным, Лоргар. Расскажи мне, почему. Я волнуюсь. Лоргар щекой прижался к его груди, словно став меньше — или в самом деле став меньше? Обнял его всеми руками. — Просто расту над собой, а это требует… самоотдачи, — ответил он. — Слияние с артефактом Морай-Хёг прошло хорошо, а вот Чаша Лилеат, как видишь, меня подкосила. — Ради чего растёшь-то? — спросил Корвус. — Просто чтобы стать богом? — Не просто. Но ты будешь сердиться. Он правда начинал уже сердиться. Но не на брата — на этот его вечный страх. Как будто любовь Коракса можно так взять — и отменить одним поступком! — Даже если буду, это не значит, что я тебя брошу или что-то такое, — сказал он терпеливо. — Сказать, что Сангвиний сердит на Хоруса — ничего не сказать, но знаешь? Он как-то обмолвился, что мечтал бы о встрече с ним. Потому что любовь — такая, она… нелогичная штука, понимаешь? — Пожалуй. Говоришь, он хотел бы его увидеть? Хорошо, хорошо… И Корвус, кажется, понял, на что ему предстояло сердиться.