Сторожа своим братьям

— Ты не сможешь стать богом, — повелитель судеб насмешливо щёлкает клювом. — Слишком дорого тебе твоё слабое смертное сердце, сын Анафемы. Боги выше этого, выше людских устремлений и привязанностей. Ты не справишься. — Я просто стану богом с человеческим сердцем, — пожимает плечами Лоргар. Повелитель судеб с сомнением его оглядывает, снова щёлкает клювом. — Ещё вчера был собакой, а сегодня мечтает об апофеозе, — говорит он словно бы самому себе. Лоргар не мечтал стать богом; быть богом — работа не из лёгких и не из приятных. Но кто-то должен был её на себя взвалить, чтобы исправить этот мир. — Такой уж я чудак, — отвечает он демону. — Я отдам тебе мой дворец, — говорит повелитель судеб, — если ты мне позволишь посмотреть тебя до финала. * Человек, сидящий напротив, не похож на того, кого он помнит — ни на юношу, осенённого ранней печалью, но полного ярких надежд, ни на друга, которого он ненадолго обрёл в отчаянии и тоске. Величайший из чемпионов Хозяина Судеб был изменчив, как ему и пристало. Кто-то видел его кричащей бездной — хотя Лоргар с трудом представлял, как это вообще может выглядеть, — кто-то человеком из сапфира, кто-то стареющим атлетом с синими отчего-то зубами. Лоргар видел просто старика в заношенной рясе, и невольно вспоминал, как когда-то Ариман упорно не хотел расставаться с ржавым доспехом, негодным уже ни к чему, кроме как позорить того, кто его носит. * Они оба тогда были моложе — один сломленный трагедией Рубрики, другой сломленный всем, что он сделал и что сделалось с ним. Ариман наказывал себя кхорнитами; Лоргар просто от горя утратил не только рассудок, но сам человеческий облик, застряв в теле обычной — почти обычной — собаки, которую эти кхорниты подобрали, припомнив, что вроде как псы священны для их божества и решив устроить собачьи бои. Как решили, так и забыли, даже не потрудились запереть в клетку — куда денешься с корабля — и Лоргар бы ещё долго скитался по их кораблю без памяти и рассудка, если бы над собакой не сжалился принимавший аскезу покаяния Ариман. Удивительно, но он думал, что это просто пёс — тощий, некормленный и блохастый пёс, который приносил ему куски крыс, человеческой плоти и мяса нерождённых, потому что в своём горе Ариман частенько забывал о простейших человеческих нуждах. Тот не понимал и всё отказывался от еды, спеша покормить собаку — своего Друга. Постепенно к Лоргару возвращался если не рассудок, то хотя бы разум и умения, и он научился заставлять Аримана спать, когда тот уставал, и есть, когда тот был голоден, научился отгонять от того врагов, заставлять раны быстрее затягиваться, отводить неудачу. Он мог бы долго ещё оставаться собакой — собакам не надо нести груз вины, неподъёмный для человека — но он однажды ошибся. Проявил себя слишком явно, был узнан — и услышал роковое «Я думал, что у меня есть друг, а это лишь маска для примарха». И понял, что так всё и есть. Что нельзя посвятить себя заботе об одном человеке, о том, чтобы он был здоров, цел и не одинок. Что он принадлежит человечеству, а не себе. Что он должен закончить то, что начал — возвысить человечество и стать его богом, тем, которому не всё равно. И всё же… и всё же ему было грустно, до сих пор до обидного грустно терять человека, с которым они так хорошо понимали друг друга. * — Чем я могу быть полезен тебе, Уризен? — недовольно спрашивает Ариман, и зубы у него правда синие, яркие, как лазурит. — Что такого я могу, чего не может мой достойный отец? — Никогда не понимал этой клички. Если на то пошло, в рукотворной легенде безумного художника есть персонажи, куда больше похожие на меня, чем одержимый порядком, логикой и холодной гармонией бог, ненавидящий творчество. — Чем могу быть полезен? — повторил Ариман. Интересно, он помнит своего Друга? Или выбросил эту память, как ненужную? — Я хотел бы купить у тебя душу Санахта, — бросает Лоргар. — Она тебе не нужна, ты отлично обходишься телом. Почём ты её продашь? — Пара сотен рабов для жертвоприношений, — лазуритовая ухмылка зла и насмешлива. Он знает, что Лоргар не любит торговлю людьми — это знают все. Знает, что тот сможет найти две сотни рабов, пригодных для жертвоприношения и при этом достаточно грешных, чтобы это не было больно — но знает, что Лоргар всё равно будет чувствовать себя мерзко и грязно. — Ты дёшево ценишь своего брата, — бросает он. — У меня давно уже нету братьев. Это ложь, конечно; никто так не любит своих братьев, как Ариман. Просто ему слишком сложно любить их настоящих, и он любит память о них, фантазию, бесконечно далёкую от реальности как она есть. Так удобнее, так можно меньше задумываться на пути в никуда. Если бы Лоргар тогда не ушёл побитой собакой, а остался бы рядом пасти этого барана заблудшего — что бы вышло? Может, что-то хорошее. Может, дурное. Возможные прошлые и будущие разбегаются перед глазами, как круги на воде. Сотни, тысячи прошлых и будущих, которых уже нет и которых не будет никогда — потому что в них он не сможет стать богом. Не сможет вернуть братьев и племянников оттуда, откуда не возвращаются. Он может быть будет счастлив, но счастье не стоит возможности всё исправить. — Мне будет нужна твоя помощь ещё в одном деле. Твой отец не может идти против Тзинча; ты можешь. Ему это даже нравится. — И чем ты заплатишь, Уризен? Снова эта дурацкая кличка. — Тем, о чём ты втайне мечтаешь, Ариман, и чего ты боишься больше всего на свете. — Чем же? — Возможностью снова посмотреть в своё зеркало.