Сторожа своим братьям

Сангвиний обнял сына, провёл рукой по седым его волосам. Как же тот устал, как измучался бесконечной войной, как отчаялся от бесконечных потерь. Как хочет закрыть глаза навсегда и отдохнуть. А нельзя, надо жить, потому что… потому что Сангвиний не знает, будет ли отдых за гробом, или только ещё больше работы. Пока жив, хотя бы можно иногда посидеть с бокалом вина, окунуться в тёплую ванну или поспать на мягкой подушке. — Пока жив, есть надежда, — сказал он сыну, повторяя вечную присказку нелюбимого брата. Что тот имел в виду? Какую такую надежду видел в их безнадёжной жизни? Почему так цеплялся за эту очевидную ложь? — Пока жив, есть надежда, Данте. У мёртвых её нет, — повторил он чужие слова. У мёртвых есть только холодная ясность осознания, только истина, от которой разрывается сердце. Впрочем, Сангвиний и при жизни её нечасто встречал, надежду. Разве что… нет, неважно. Но сыну нужна эта ложь, и он обещает ему надежду взамен на то, что тот продержится ещё хоть немного. *** Лоргар задумчиво передвинул проекцию фишки по проекции лабиринта. Кажется, надо скинуть в отбой две карты? Да, надо. Царица Воздуха и Тьмы точно уходит, а вот кого ещё не жалко?.. — А ведь ты мог бы верить в меня, — задумчиво хмыкнула маска напротив. — Часто об этом думаю. — Мог бы, — согласился Лоргар. — Я люблю танцевать. — Как, к слову, твои религиозные поиски, Лунный Поэт? По-прежнему веришь в Предвечного Разрушителя? — Неведомый бог, танцующий вечный танец творения и разрушения, несущий своим преданным свободу от забот и забвение скорби… разве это плохо звучит? — Звучит как выдумка, — ответила маска. — А ты выше выдумок, Лунный Поэт. Ты всегда искал истину. — В одной старой книге встретил: «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой». — Пошло. — Пожалуй. Я ищу, Смеющийся, я ищу. Я однажды найду того бога, который стоит моей веры. — А пока что хочешь быть богом сам? Будет трудно. Ты слишком ценишь своё сердце, Поэт. — У меня нет ничего, кроме сердца, Смеющийся. Зачем быть богом — зачем быть вообще — если его потерять? Как кости переживали их взаимные попытки сжульничать, Лоргар не знал. Кости были не волшебные — просто игровые кубы, подаренные хозяином одной лавочки там, внизу. Он передвинул проекцию фишки ещё на несколько точек ближе к выходу и печально осознал, что всё движется в сторону ещё одной ничьей. — Ты хочешь напасть на Сады Мерзости, верно? — спросила маска. — От тебя ничего не скроется, — кивнул Лоргар. — Мортарион должен будет воевать где-то в Материуме, насколько я знаю. Он не может, да и не слишком хочет, выступить против хозяина, но он может отсутствовать. Самое время для быстрого рейда вглубь Садов, нет? — Он из вас единственный, кто в самом деле в гармонии с тем, кто его выбрал, — вместо ответа заметила маска. — Сложный выбор, не так ли? Любимый брат или ненавистный, но такой подходящий хозяин. — Надо или отречься от брата или измениться — и неизвестно, что сложнее, — Лоргар всё-таки заставил кубик выбросить нужные числа, довольно улыбнулся. — Заберите её, — сказала маска. — Если сможем, — ответил Лоргар. Вопроса «кого именно» не стояло, конечно. И так понятно. — Сможете. Скоро Саду Мерзости будет не до таких мелочей, как охрана любимых пленников, — это прозвучало довольно зловеще, если честно. — Что будешь с ней делать, Смеющийся? Её детям она точно не нужна; они выбрали верить в смерть, а не в жизнь. — Она нужна мне. Ты любишь своих братьев — неужели не поймёшь того, кто любит свою сестру? Конечно, он понимал. Конечно, он вытащит Ишу, если только сможет найти её в бесконечном лабиринте живой гнили. Проекции фишек встали у самого выхода из лабиринта, не давая друг другу пройти. — Вскрываем карты? — несколько обречённо спросил Лоргар. Он твёрдо знал, что у маски напротив окажется та же несчастная девятка кубков. Хоть гадание устраивай, право. — Однажды я у тебя выиграю, Лунный Поэт. — Или я у тебя, Смеющийся. Впрочем, пока что выигрываем мы оба, разве нет? — Можно сказать и так, конечно, можно и так сказать. * — Ты об этом не предупреждал! — обвиняюще крикнул Фулгрим, дуя на обожжённую руку. — Я этого не предвидел! — Даже я этого не предвидел, — согласился Магнус, сбивая огонь с крыла. Сады Нургла горели яростным белым пламенем, более смертоносным и опасным, чем самая лютая из болезней Владыки Энтропии. «Будь ты проклят, Смеющийся! Будет, значит, Нурглу не до нас, ты ж скотина, чтоб твоя маска треснула поперёк непристойным символом!» Поворачивать вспять было поздно, да и обидно — всё же гордость заедала, да и где-то тут был брат — точнее, четверть брата. Та четверть, что принадлежала Владыке Энтропии. Удар Обманщика расколол душу брата на части — в полном соответствии с планом Четверых, которые каждый утащил свою четверть в свой домен. Даже четверть души Хоруса была батарейкой, стоящей миллионов смертных душ, а уж если удастся переплавить её в демона и сделать неотъемлемой частью домена, а не просто его обитателем… Четверо знали, что делают, одним словом. Но можно собрать осколки воедино, можно скрепить их огнём вознесения, вернуть целого брата. Но сначала надо найти хотя бы один осколок. Душа Аксиманда — самая близкая этой части Хоруса, как полагал Лоргар, и потому работавшая чем-то вроде компаса — бесцельно металась туда-сюда. Похоже, огонь Обманщика застил взор не только демонам, обычным душам тоже. (А ведь ещё надо будет соображать, как быть с той частью брата, что осталась в домене Кхорна. Абаддон, который их мог бы к ней привести, пока ещё был жив, здоров и едва ли согласится быть проводником для демон-примархов, очень уж он несговорчив, да и отца своего, кажется, ненавидит…) Или Хоруса здесь просто не было. Кажется, к этой мысли они пришли одновременно. — Мы что, уйдём с пустыми руками? — спросил Магнус, когда Фулгрим сердито спросил: — Да куда они его дели?! Братья переглянулись. Душа Аксиманда на одной из ладоней Лоргара согласно померцала. Даже Ангрон набычил голову, соглашаясь: здесь Хоруса нет. — Нет, серьёзно. Мы вторглись в домен Нургла, перебили толпу его демонов, многих навсегда, — сказал Магнус. — У нас будут большие проблемы, и мы уйдём с пустыми руками? — Меня больше интересует, что этот мерзавец сделал с Хорусом и куда он его дел, — повторил свой вопрос Фулгрим, нервно стуча кончиком хвоста по земле. — Магнус. Думай о брате, — укорил Ангрон. Самое время внести утешительный приз. — Ну… мы можем по крайней мере забрать Ишу? — Какое мне дело до эльдарской шлюхи, мне нужен мой брат! Предсказуемое возмущение. — Если хочешь. Тоже предсказуемо. — Брата здесь нет. Но во-первых, ещё никто не забирал Ишу у Нургла. Во-вторых, я всё равно собирался её забрать. В-третьих… она может знать, где наш брат, — эта мысль пришла ему в голову только что, но была даже очень правильной. — Насколько я знаю, Нургл делится с ней всем, что у него на душе. Наверняка поделился и этим. — Его должно было очень радовать то, какую мерзость он сделал с Хорусом, — рассудил Магнус. — Что ж, к Котлу, полагаю? Сады они покидали обожжёнными, злыми, без Хоруса — и с эльфийским ребёнком на руках у Фулгрима. Девочкой, покрытой оспинами и шрамами от множества перенесённых болезней. Обнажённой — истлевшую рубашонку они выкинули в огонь, завернув несчастную в мягкий шёлковый плащ, откуда-то извлечённый Фулгримом. Девчонка не знала, что стала с Хорусом. Она вообще ничего не знала, только плакала, и со словами у неё было почти так же плохо, как у Ангрона в Ересь. Она была, прямо сказать, бесполезна. Можно было сказать Смеющемуся, что Иши больше нет, и это было бы правдой. Не пробиваться через огонь и полчища демонов, вставших на защиту лучшего из сокровищ Садов. Но даже Фулгрим не посмел бы так поступить. И как будто в награду за, в общем-то, ничтожную малость — за то, что они не стали вести себя, как последние сволочи — девочка вдруг сказала: — Волк, — и Лоргар наконец понял, куда делся их брат.