Сторожа своим братьям

Теоретически, эта новость должна была как-то… подействовать. Вызвать гнев, или злость, или может быть даже радость. На самом деле Лоргар не почувствовал абсолютно ничего, и сам этому удивился. Жиллиман восстал из мёртвых и за это получил от Обманщика то, чего Хорус не заслужил всей своей жизнью? На здоровье. Пусть гальванизирует труп Империума сколько влезет. Обманщик настолько ценит последний живой и полностью боеспособный инструмент, что поджёг Сады Нургла за попытку его устранить? Право слово, Лоргар бы ещё не такое устроил бы, если бы у него отобрали арифмометр, а надо было срочно считать числа судеб для нового круга, Нургл ещё малой кровью отделался. Нет, Лоргар не чувствовал ничего. Он только подумал: хорошо, теперь Кораксу будет куда идти. Будет, к кому идти — они с Жиллиманом всегда были очень близки. Одно ложится к одному, событие за событием, песчинка за песчинкой — навстречу к давно увиденному финалу. Но сейчас это было неважно. Сейчас надо было искать то будущее, где брат отзовётся на голос братьев, где он не растворится окончательно, где можно будет его собрать, где всё не закончится бесполезной, бесславной гибелью и вечной мукой. В детстве Лоргара часто сажали перебирать крупу; зерно за зерном, дурные в одну сторону, добрые — в другую. Так же он сейчас перебирал сотни, тысячи будущих, и в каждом видел только поражение и потери. В каждом чувствовал эти потери и поражения — нельзя видеть будущее и не прожить его хотя бы немного. Сколько раз он уже расставался с Кораксом навсегда? Сколько раз — «Любовь моя, да будет смерть тебе» — принимал от его руки последний удар? Сколько раз уходил первый сам, спасая возлюбленного от гнева Обманщика? Он смотрел, и смотрел, и смотрел, и никак не выходило увидеть, чтобы Хорус вернулся. Потому что кто-то должен его позвать… в сущности, даже ясно — кто. Любая сказка расскажет, кто должен позвать, а лучше — поцеловать заколдованного… вот только не позовёт, и тем более не поцелует. Это Лоргар тоже видел. Снова, и снова, и снова. Нет, дети не годились — даже Абаддон не годился, хотя Лоргар видел будущее, где гордец снизошёл до беседы с запаршивевшим волком. Волк вырвал ему горло и заразил какой-то неимоверной неизлечимой дрянью, вот и всё. Никто не годился, кроме того, кто никогда не придёт в Обитель, и кого Лоргар в общем за это даже не винил. И Коракс не будет просить за брата, которого не любил и не знал, как не стал бы Лоргар просить за Обманщика. Ещё одна песчинка прочь, взять новую в руки, рассмотреть… На глаза легла тёплая, родная рука. — Отец, отдохни, — сказал Аргел Тал. — Ты совсем измучал себя, а так толку никакого не будет. Выпей чаю. Поговори со мной. Потом ты вернёшься к своим видениям и найдёшь то, что ищешь. Таким тоном сын говорил обычно с Раумом. Или с Кхарном. Очаровательно. Но если сын хочет поговорить, то Лоргар ему не откажет. — Конечно. О чём ты хочешь побеседовать? — он поднялся из-за стола и направился к очагу, ставить чайник. Тот задумался, пошевелил длинными усиками. — Если честно, я давно хотел спросить тебя: почему ты не сделаешь больше братьев? Геносемя есть, технологии тоже не так сложно достать… мы могли бы защищать Обитель, например. Теперь её надо будет защищать очень часто, верно? Лоргар думал об этом, думал много и невесело. — Потому что я не хочу калечить своих людей, — прямо ответил он сыну. — Не хочу превращать их в подобие орков, созданных только для бесконечной войны. Лишать их привязанностей, любви, способности стать отцами — всего, что так радует человека. — Но мы привязываемся и любим, отец, — нахмурился Аргел Тал. — И то, что мы не способны размножаться, не делает из нас орков. — Конечно. Но технология хочет их из вас сделать, понимаешь? Цепных орков Империума. Она делает всё, чтобы вы чувствовали только преданность хозяевам и жажду за них убивать… но сердце, сын, человеческое ваше сердце, сильнее всех технологий и индоктринаций, понимаешь? Оно побеждает, оно будет всегда побеждать, потому что в нём — смысл бытия. Сын невесело улыбнулся. Подумал о своём, конечно — о том чемпионе Кхорна, которого так любил когда-то. — Но сердце тоже можно убить, да, отец? Оставить только… — махнул рукой, не зная, как описать то, что осталось от его друга. — Не знаю. Не думаю. Мне кажется, вопреки всему кажется — сердце бессмертно, — сказал Лоргар. — Где-то там, под слоями наносного, под болью от Гвоздей, под отчаянием долгих лет оно ещё бьётся, несмотря ни на что, — подумав, привёл довод в свою пользу: — Ангрон когда-то даже не говорил, в конце-то концов. Надо будет поискать то будущее, где Кхарн — да, так его звали, печально ироничное имя — откликнется на зов Аргела. Песчинка за песчинкой они падали, невозможные и возможные будущие, забивались под веки резкой болью. — Отец, а ты не пробовал, ну… рассказать ему про Хоруса? — спросил Аргел Тал. — Как он рассказал тебе про Обманщика и ты теперь знаешь, что в нём было что-то не совсем уж гнилое. Наверное. — Чтобы он думал, что в Хорусе тоже было что-то не совсем уж гнилое? Едва ли это заставит его попросить Сангвиния… — Он милосерден, отец, ты сам его таким сделал. И если они друг друга когда-то любили, не может же всё уйти без следа, нет? — задумчиво рассудил Раум. — Ради тени любви, поцелуй паршивого волка, потому что он не полная гнида, а так, немного скотина? — хмыкнул Лоргар. — Ну… вдруг сработает? Это лучше, чем… — Раум повёл крылом и рукой. — Чем смотреть, как мы вечно страдаем в когтях демонов? Да, пожалуй. Подумал, обнял сыновей — обоих — сказал: — Спасибо. Больше сыновей он не создаст, а те, что на Сикарии — давно отказались быть его сыновьями, но он не завидовал братьям. Ему было довольно этих двух.