Сторожа своим братьям

Джонкен сжал в кулаке воронью лапу, так что твердые когти впились в кожу ладони. Больше им никто не поможет. Император там, далеко, за разломом, на священной Терре сидит на Своём Троне и пьёт вино из золотой Своей чаши — какое Ему дело до идиотов, застрявших здесь, в ебенях, на обороне непонятно чего от орд бездушных железных болванов и столь же бездушной всё жрущей ебанины? Какое дело до поехавшего комиссара, решившего всем подарить Его Милосердие, потому что бой он считает уже проигранным, а значит и жить его солдатам больше незачем? Какое дело до того, что даже если Джонкен каким-то чудом выживет — это будет без особого толку, потому что он пока что не отработал свой долг, а значит, в гвардейцах ему сидеть до седых мудей? Императору дела нет, но Ворону… Ворону дело точно есть. Ворону не всё равно, это все говорят. Он в общем не ждал никакого чуда. Вороньих, там, крыльев от края до края неба или чего такого. Точно не ждал, что башка у комиссара взорвётся нахер, и к упавшему наземь телу подойдёт какой-то тип в сером мундире — смуглый, татуированный весь — отряхнёт фуражку от особо крупных ошмётков башки и наденет на себя. И шинель комиссарскую — тоже наденет. И скажет: — Слушай мою команду! Все назад, на перегруппировку, в окопы! Джонкен послушался, и остальные послушались тоже — все, кто остался от трёх полков. Правда, серых мундиров тут никто не носил — братаны и сеструхи Джонкена были в их дебильной клоунской форме, 113 Жопалльский во всей красе, застрявший тут вдалеке от родного Соляр Сегментум. Драгуны из 18 Пиранского вообще ни на что не были похожи, ну а 88 Деседнийский носил красный мундир. С другой стороны, сколько ещё полков уёбы наверху могли бросить в местную мясорубку? Может, от них вот остался. Всё равно ведь свой человек, вон, в ушах длинные серьги с чёрными перьями — не по уставу, так и фуражку у комиссара конфисковать вместе с болтером, шинелью и жизнью — тоже не по уставу. — Ненавижу вот это всё, — пробурчал свой человек, обозревая их жалкое сборище. Ну да, сколько их тут, хорошо, если сотен пять наберётся. А было… лучше не думать, думать вообще вредно, так бабка говорила. «Заберут тебя в гвардию за долги, Джонкен — так ты не думай и делай, что скажут, дольше проживёшь». Бабка была умная, знала жизнь. Кабы не тот орк, жила бы небось и сейчас, служила бы где-нибудь в штабе — в девяносто в окопы уже не гонят. Наверное. — Да кто любит, приятель, делать-то что? — спросил какой-то драгун. Или что-то в этом духе, акцент у него был пиздец. Самозваный комиссар задумчиво повертел карту, очевидно надеясь, что с другого ракурса на ней будет видно хоть что-то кроме огромной жопы, почесал длинный нос с золотыми татухами и ответил: — Сидите тут, гранатомёты наизготовку. Жруны сейчас будут слать на вас всякую мелочь, она от гранат откисает мгновенно… — и пробормотал, тихо, но Джонкен услышал, — Спасибо, папенькины наёмники, за уроки очень низкого готика. — Так гранаты кончатся скоро! — сказал он типа-комиссару. — К тому моменту, как они кончатся, жруны будут уже не вашей проблемой. Как же я это всё ненавижу… сидите и плюйте гранатами по тому, что приближается, если это не я. Я пошёл договариваться. — С кем? Тут только жруны и болваны. — Поскольку у тиранидов интеллект стремится к отрицательным числам… — начал тот, поправился: — Поскольку жруны думать не умеют, то к болванам. Джонкен не особо верил, что из этого что-то получится. Может, у болванов и был интеллект, но весь он сводился к тому, как бы получше изничтожить человеков. Ксеносы, они такие. И гранаты уже кончались, ребята последние зарядили. Небось помер их новый комиссар, аккурат вслед за прежним. А потом — на самом подходе, вот-вот уже прыгать начнут в окопы и всё, поминай как звали — жрунов скосило зелёным пламенем. — Мы пришли к соглашению, — сообщил их типа-комиссар, спрыгнув в окоп. — Правда, соглашение предусматривает вашу немедленную эвакуацию, но мне кажется, тут никто не против свалить из этой дыры? Против не был никто. — Как тебя поминать, комиссар? — спросил деседниец. — Аврелианом, — ответил тот. — Пусть Ворон укажет вам путь. Джонкен только хотел было спросить — почему это «вам», а не «нам», когда комиссара словно заволокло дымкой, и он исчез.