Сторожа своим братьям

— Им не справиться, даже с помощью Сангвиния и твоего любовника, — говорит Фулгрим, задумчиво почёсывая своего недоХоруса под третьей сиськой. Лоргар совершенно с ним согласен, но не может не придраться: — Не люблю слово любовник. Оно как будто подразумевает, что между нами нечто временное и позорное. Ты же не зовёшь любовницей свою Н’кари. — Конечно, не зову. Она моя родственная душа, моя драгоценнейшая супруга, — гордо ответил Фулгрим. — Но раньше ты говорил, что между вами это всё ненадолго. — У меня были причины передумать. Впрочем, не отменяет того, что по Баалу Секундус ты совершенно прав. Тридцать тысяч Астартес — звучало внушительно, спору нет, но на самом деле они оба видали битвы, где этого оказывалось недостаточно. Тиранидов сложно останавливать в принципе — Лоргар побывал на достаточном количестве разных полей боя, чтобы это узнать на практике. Слишком они разные, слишком легко и слишком таргетированно адаптируются. Если то, что заменяло им разум, решило атаковать Баал, значит, выращен этот улей был прицельно против детишек. Иначе оно бы просто туда не полезло, оно не лезет на врага, на которого у него нет контрмер. Но контрмеры против гневного ангела, к счастью, биология едва ли могла породить, как и против чёрного вихря ворон с когтями из стали и клювами из адаманта. К несчастью, и ангелу, и воронам найдётся дело помимо тиранидов. — Думаю, Сангвиний займётся тем, что бросит туда Кхорн, — задумчиво рассуждает Фулгрим. — Он явно в них чувствует нечто родственное. А твой… избранник, скорее всего, будет или гонять тиранидов, или гонять наших. И у обоих будет забот полон рот, ты не представляешь, какие силы туда двинуты. Такое чувство, Хозяева снова решили попробовать выиграть душу Сангвиния у Обманщика. Лоргар молчит. Он сам тоже будет на Баале — двух мнений быть не может, идти или нет. Вот только… — Едва ли ты сможешь переломить ситуацию в одиночку, мой милый брат. Даже если ты спалишь себя заживо колдовством, всё равно, уж больно неравны будут силы. А если, как я опасаюсь, Хозяева кинут туда ещё и нас с братом… а они могут, они одержимы реваншем, какие-то, видно, были им про это видения. Если Ангрон и Фулгрим пойдут в бой на стороне Хаоса, бой закончится очень быстро. Сангвиний, конечно, победит дорогого брата, вот только пока они будут сражаться, половину из тридцати тысяч успеют съесть, а вторую половину разорвёт психическим эхо от их драки. Отличный будет результат, просто чудо, какой отличный. — Конечно, последние десять тысяч лет я… несколько меньше тренировался, чем обычно, — деликатно уточняет Фулгрим. Последние десять тысяч лет он был в таком глубоком запое, в каких не бывал и дражайший папенька Кор Фаэрон, вылезая из морока креплёных вин и наркотиков только на краткие, столь же запойные, приступы творчества. Всё было настолько плохо, что Н’кари приходила как-то советоваться, как можно справиться с подобной болезнью людского сердца. Приходила потому, что когда-то Лоргар был капелланом и может быть, знал, что делать. «Найти себе смысл жизни», — ответил ей тогда Лоргар, отлично зная, что это невозможно ни для кого из них. Было невозможно. Сейчас он — какой-то нелепый, полупризрачный, неуловимый — уже был. — Хочешь, исповедуюсь? — хмыкнул Фулгрим. — Ты же был капелланом. Я слышал, даже Хорус тебе душу изливал. Интересно, о чём? — Тайна исповеди нерушима. — Конечно, конечно… Лоргар, я не знаю, зачем мне жить. У меня ведь всё есть. Наркотики, вина. Н’кари, которая ради меня расшибётся в лепёшку. Своя планета, где можно творить что угодно и никто не посмеет даже пикнуть. Но нет смысла. И вот мы собираем себе Хоруса, а я вспоминаю, каким я был, когда Хорус был ещё жив… идиотом, конечно, одержимым желанием завоевать одобрение и любовь от Обманщика, у которого их от века не бывало, но каким же я был! Как я жил! Каждый день полной чашей, постоянно у горизонта, чтобы его отодвинуть ещё немного, отвоевать ещё малый кусочек совершенства… Какие крысы жили на Хемосе в шахтах, здоровенные твари, жирные и вкуснейшие, я их готовил на всю семью… Лоргар, где тот Фулгрим? Что с ним стало? Куда он делся, почему его больше нет и никогда не может быть, а только безмозглый эндорфина кусок, который выводят из запоя, чтобы бросить им в противника, а потом позволяют снова забыться и не быть?.. Лоргар молча протянул брату руки — четыре для четырёх — сжал ладони в ладонях. Словами тут не помочь. Все они изменились невозвратно, все сгорели в огне возвышения, потеряв в нём часть себя, все стали чем-то другим. Ему повезло — он хотя бы не был рабом капризных Хозяев. Фулгриму и Ангрону повезло куда меньше. — А знаешь что, братец? — в ладони впились вдруг когти. — Знаешь что? Хватит тянуть гиринкса за бесконечный хвост. Сделай то, что ты собирался. Нам всё равно не жить, так хоть уйдём под хорошую музыку, а не под тоскливый собственный вой. — Я только Ангрона, и… — И зачем мелочиться? Один Ангрон тебе не поможет против всех этих полчищ. — А как же Н’кари? — Она может пойти за мной. А если нет… что ж, мне будет грустно, что нового в этом большом мире? *** — Ты останешься в кузнях, — сказал Данте. — Не потому, что ты мне дорог и я не верю, что в бою ты будешь эффективен, — Данте однажды видел, как Гефест швыряется «Леман Руссом». — Потому, что сейчас нужнее всего… — …лечение и оружие, — согласился тот. — Я понимаю. Пока вы держитесь, я буду здесь. Данте бросил последний взгляд на такое дорогое лицо — и надел свою маску. Когда они впервые встретились, Данте ещё звали Луисом, и он был непростительно молод. Слишком молод, чтобы понять — почему одинокий боец Саламандр не желает вернуться в свой орден, а просто бродит от планеты к планете, помогая местным людям и пытаясь их защитить. Ах, как он возмущался! Как корил и клеймил! Пламя юного идиотизма в нём горело и кипело. Но встреча за встречей — а дороги сводили их снова и снова, будто Кто-то сплетал их нарочно — Луис становился старше, и понимал всё лучше, и Гефест уже не посмеивался над ним, а всё чаще просто с ним говорил. О жизни, о мире. О людях, таких непрочных, недолговечных и всё же таких бесценных. О вере, без которой не выжить, потому что вера есть смысл. Об отцах, которых больше нет, но образ которых помогает идти вперёд. Они говорили, они всё лучше понимали друг друга — и однажды разговоры стали поцелуями, потому что так было гораздо проще изъясняться. Астартес не созданы для любви, и дальше поцелуев они ни разу не решились шагнуть. Просто встречались, обнимались, целовались — и шли своею дорогой, потому что у каждого своя ноша и каждый служил людям, как умел. Наверное, стоило этой ночью перед боем рискнуть. Нарушить негласные обеты, попробовать запретный плод. Но Данте был слишком занят планированием операции, а Гефест был слишком занят внизу в кузнях. А сегодняшний день они вряд ли переживут — хотя оптимистичный Каан предполагал, что можно продержаться дня три, Данте не верил. * Когда небо распахнулось белыми крыльями, и Ангел, подобно молнии, ринулся на врага, самым главным было не позволить ни себе, ни другим — особенно Ангелам Покаяния — рухнуть на колени и молиться. Нужно было продолжать сражаться, пускай даже их осталось совсем немного, пускай даже тиранидов не убывало, а из порталов лезла нечисть за нечистью. Ангел с ними, а значит, можно победить. Когда чёрный вихрь закружился среди врага, пожирая пожирателей, Данте даже не удивился. Все силы удивляться ушли на явление живого Ангела. Чёрный вихрь с чёрными крыльями был, должно быть, тем новым богом — или святым — о котором шептались сервы: Добрым Вороном, путеводителем, охраняющим корабли и отгоняющим демонов. Вокруг вихря кружилась стая птиц поменьше — то вороны, то сороки, то грачи — они тоже помогали терзать врага, иногда, как будто, превращаясь в крылатых воинов в чёрно-белой броне. Когда из кузни вышел Гефест со своим гигантским молотом, Ангел накрепко увяз в поединке с ордой демонов Кхорна, а Ворона теснили силы Слаанеш, и от совокупной мощи детей Сангвиния оставалась едва ли треть, и Гефест, как бы ни был он силён — а он был сильнее простых Астартес, в разы сильнее, раньше Данте не замечал, но сегодня видел это яснее некуда — не мог в одиночку спасти положение. Никто не мог, ни Ангел, ни Ворон. Император, разве что — но Император остался на Святой Терре, а Ангел здесь, с ними, пришёл погибнуть вместе с сыновьями. Данте закрыл глаза, шепча молитву — не за себя, он был бы только рад наконец отвоеваться, нет, за них — за людей и не только, за сервов и Астартес, за дикарей из пустошей и Корбулона, который, должно быть, совсем сбился с ног. Не зная, кому он молится — просто молился, чтобы кто-нибудь остался жив. Хотя бы кто-нибудь. А потом среди ало-лиловой скверны плеснуло золотом, и смертельный удар от Данте отвёл… хвост. Гигантский серый змеиный хвост с золотым узором. Из хвоста рос торс человека с крыльями стрекозы. — Отходите в крепость, — сказало оно, без труда удерживая четырьмя руками топоры четырёх кровожадов. — Все отходите в крепость, на перегруппировку, лечитесь, меняйте доспехи и отдыхайте. Мы здесь справимся. — Ты послан Богом-Императором? — глупо спросил Данте потому что выглядело оно скорее как демон, но для демона было слишком… прекрасно. Не так, как Ангел, нет, конечно, но почти. — Возможно, — ответило оно, и Данте понял, что даже если это демон из глубин варпа, этот демон сейчас будет защищать его орден, его людей, и лучше потом он примет наказание, чем теперь не примет эту помощь. Отступая, он видел другого гиганта — алого — что крушил врага под золотыми копытами и кромсал гигантскими топором и мечом. Третий — золотая статуя человека со множеством рук, увенчанная рогами — разил врага чародейством и длинным кнутом. Четвёртый — гигантский волк — просто рвал всё, что посмело подойти слишком близко, а от его воя у Мефистона текла кровь из носа. Пятый… пятого Данте даже не сразу заметил: тень, носившаяся между врагами и оставлявшая только трупы у себя на пути. Гефест пробился к золотой статуе и встал с ней спина к спине. — Нет, а может мы ещё даже выживем, — сам не веря своим словам, сказал Асторат. — Аве Император, наверное. — Аве Ангел, — ответил Данте, искренне сомневаясь, что Император тут причастен.