Сторожа своим братьям

Ка’Бандха был повержен — опять — и растворился в варпе — опять. Сангвиний опёрся на копьё, оглядывая поле боя устало и безрадостно. Куда ни посмотри — везде тела сыновей мешались с телами мерзких ксеносов и варп-тварей. Множество, множество тел. Сколько их сейчас осталось? Сколько осталось бы, не приди на помощь братья? Скольких Сангвиний опять не смог спасти, скольких обрёк на посмертие хуже всякой жизни? Смерть Ка’Бандхи как будто приостановила бесконечный потоп демонов, рвавшийся через порталы. Можно было осмотреться. Увидеть, что Фулгрим занял позицию на подступах к укреплениям, не пуская тварей дальше, не давая пробраться к сыновьям. Увидеть, что разнообразная дрянь — ксеносская и демоническая — закручивалась двумя водоворотами: в центре одного бесновались Русс и Ангрон, в центре другого — жуткий чёрно-золотой шторм теней и чистой магии. Где-то посередине стоял тоже усталый, но вполне ещё бодрый Вулкан, ударами молота отправляя врагов в одну или другую сторону. Где-то всюду носился Кёрз, рвавший когтями всё, что только ему попадалось, окружённый стаей чёрных птиц. Сангвиния не удивило, что на помощь пришли Русс и Корвус, даже Кёрз — но остальные… что им было надо? Он не ждал от них помощи. Он не желал их помощи. Не посещал их Обитель. Но они пришли, они защищали его сыновей. Они попросят чего-то взамен, он был уверен. Чего-то, на что бы Сангвиний иначе не согласился. Иначе почему они здесь, а не радуются уничтожению слуг Того, кого они ненавидят всем сердцем? Потому что они его братья. Потому что им не всё равно. Потому что Сангвиний сколько лет помогал одному из них в бесконечной их канители из личной жизни лоялиста с хаоситом, и даже ни разу не призвал Коракса просто зарезать мерзкую тварь и жить дальше. Потому что здесь был Коракс, Лоргар пришёл за любовником, Ангрон пришёл за хозяином, а Фулгрим… …возможно, просто пришёл? Причины, по которой капризный и самовлюблённый демон Слаанеш вдруг бы вздумал помочь Сангвинию, как-то не находилось. Схлынувшая было волна скверны нахлынула снова, обещая очередную большую атаку. Сангвиний перехватил копьё, хлопнул крыльями, разминая плечи, готовясь к новому бою. Из врат выпрыгнул Волк. Огромный, когда-то серый — теперь он был весь в крови, так что серый весь свалялся, спёкся в красный и коричневый. Кровь капала с морды, мешаясь с пеной из пасти, кровь текла с длинной шерсти, в крови были хвост и лапы. Кровью были налиты глаза, полные бездумной, безумной злобы. Бесполезно звать по имени. Бесполезно сомневаться. Только уничтожать. Совсем как тогда. Чем ты стал, мой прекрасный… Невольная, глупая мысль. Ничего там прекрасного не осталось, не осталось ни пальцев, что так ловко перебирали струны, ни весёлых наглых глаз, ни голоса, что пел глупые, смешные песни по вечерам и шептал по ночам о вещах, которых не существует — о дружбе, любви, верности, о свободе… Только зверь, покорный Вечному Зверю. И на сей раз Сангвиний не может проиграть. Но прежде, чем копьё нашло цель, прежде, чем пасть Волка сомкнулась на древке, прежде даже, чем они двое рванулись друг к другу — между ними встал кто-то. Собачонка? Нет, тоже волк? Какая-то странная тварь, полу-волк, полу-ящер, покрытая вся коростой, язвами, запаршивевшая, со свалявшейся, полувылезшей шерстью, вся дрожащая. Омерзительно жалкая и ничтожная в этой мерзости. Тоже немаленькая, хотя меньше Волка — и тоже демоническая. Тварь оскалила пасть и рванулась навстречу Волку, вцепилась ему в горло. Отлетела мгновенно — что она могла против великого демона Кхорна, который когда-то был примархом? Сангвиний поспешил ударить, пока Волк отвлёкся, но первый удар пришёлся вскользь, а второго… …второго могло не случиться, потому что Сангвиний всё больше чувствовал страх. Не привычный, с которым он сжился, который бился в сердцах тревогой — за Баал, за детей, за то, что Сангвиний оступится и Отец вычеркнет его из книги достойных жизни — а другой. Тот, что родился на «Мстительном духе». Страх пережитой однажды смерти. Корвус говорил, что Лоргар ему говорил, что многие демоны от такого страдают: не могут по-настоящему драться с убившим их однажды врагом, или в месте, где их убили. Застывают, вспоминая пережитое, ошибаются, бьют слишком поздно или невпопад. Он слишком хорошо помнил. Волк был слишком похож на того, кто его убивал. Сангвиний отлетел немного назад, разрывая дистанцию, давая себе пару мгновений на то, чтобы снова сконцентрироваться, задавить этот страх, увидеть не Хоруса — просто зверя среди зверей. Сердца отчаянно колотились, не желая слушать разум. Снова рванулось наперерез Волку то создание, на сей раз вцепилось ему в лапу, мешая прыгнуть. Да что ей такое надо, этой явно нурглитской шавке? А потом Сангвиний увидел. Может быть, это был тот страх, может быть, это было зрение мертвеца, не скованного глупой плотью — но он увидел их двоих, стоящих против друг друга. Того, кто был на «Мстительном духе» — и побитого, жалкого, искалеченного, но всё же гордого и непреклонного, того, кто писал ему песни и клялся вечно любить. Кто не мог победить Зверя, но мог бесконечно бросаться в бой, потому что… …потому что он Хорус, и скорее погибнет, чем сдастся. Как тогда он мог сдаться Хаосу? Ярость затопила Сангвиния, и он плохо помнил, что было дальше. Град ударов с обеих сторон, глухой вой, щёлканье гигантских зубов, взмахи лап с когтями из тёмной колдовской латуни… Волк лежал поверженным на земле, и кровь, что текла с его шкуры, была теперь кровью самого волка. Порви, — шептало что-то внутри. — Разорви на тысячу частей, вонзи в него зубы, сорви с него шкуру! Набрось шкуру на себя, смой кровью Волка свою кровь! Он отбросил копьё в сторону, рассмеялся. Конечно. Страх излечится страхом, и кровь смоется кровью. Когда-то это Хорус бросал его как попало, глумился, ломал ему кости. Теперь его очередь. Он наклонился над Волком, обнажая свои клыки, собираясь напиться сладкой крови возмездия — и наткнулся на морду шавки. Та, недавно ещё так отчаянно атаковавшая Волка, теперь защищала его. Что логично — она ведь демон. Демонам стоит защищать своих братьев. — Если хочешь, убей меня, — сказал другой голос, не тот, что манил тёплой кровью и старой обидой. — Если хочешь, сломай мне все кости. Но пожалуйста, остановись. Сломай кости. Порви. Выпей кровь. Отомсти, — согласился первый голос, и он был, признаться, убедительнее. Но второй голос напоминал о чём-то, о чём Сангвиний не хотел помнить, не сейчас, когда он был так близок к реваншу. — Ты ведь можешь, остановись, — просил второй голос. — Помнишь, как я подставил тебе горло, а ты не порвал его, потому что не хотел? Он помнил. Это было в постели — как многое из того, что этот голос напоминал. Хорус убеждал его, будто Алую Жажду можно держать в узде, будто Сангвиний её уже держит в узде. Порезал себе шею и подставил, идиот без царя в голове. Каких усилий стоило удержаться, не расширить рану, не напиться… …не важно. Это было давно, в том мире, где всё было чище и наивнее. В ненастоящем, игрушечном мире их юности, где даже страх перед гневом Отца был каким-то ненастоящим. Что убил — то твоё! Прими же свою добычу, о Сангвиний, Кровавый Ангел! Он снова шагнул к добыче, облизнулся в предвкушении — и рухнул на землю, сбитый дурацкой шавкой. Шавкой с глазами серыми, как небо перед грозой, и прозрачными, как дымчатый кварц, с глазами, которые когда-то умели так смотреть, что оба сердца хотелось вырвать из груди и бросить к ногам невозможной этой любви. — Хорус, — сказал Сангвиний, хотя когда-то поклялся, что даже если встретит его — не станет звать по имени. — Сангвиний, — ответил Хорус, потому что Шавка превратилась в него, причём совершенно неуместно — или очень логично, как в сказке, — обнажённого. — Я тебя подержу, пока ты придёшь в себя, хорошо?