Сторожа своим братьям

Медленно, непростительно медленно Сангвиний теснил прочь голоса, обещавшие счастье чистой ярости и много, много вкусной крови. Хорус не двигался с места, держал привычно — как тогда, до всего, когда Алая Жажда приходила не просто желанием укусить и напиться, а желанием рвать, терзать, искупаться в тёплом соке чужой жизни. Держал и смотрел своими такими родными, такими ненавистными теперь глазами. Хотя у того, на «Мстительном духе», не было этих серых глаз. Он не мог бы вот так вот тревожно хмурить брови. У него не дёргался от напряжения уголок рта — так странно, ведь Хорус сейчас лишь призрак, душа, облечённая жалким подобием тела, благодаря тому, что здесь всё пропитано варпом, а тик никуда не делся. Голоса звучали всё громче, всё отчаянней. Вот он, Хорус, давай, Сангвиний, мсти, Сангвиний… У призраков нет костей, им нечего поломать. У призраков нет даже веса — в сущности, сбросить его было бы так легко, но он держит не весом, нет. Собой, собой прежним, собой настоящим, собой… Сангвиний закрыл глаза, окончательно отсылая прочь голоса. Словно чувствуя, что больше не надо его держать, Хорус встал — уже не нагой, одетый во что-то чёрное и с напылением чего-то блестящего на груди. Должно быть, чары Фулгрима — только он умел делать вещи одновременно безусловно красивые и всё равно почти что безвкусные. Впрочем, грань «почти что» он не переходил никогда — вплоть до Ереси, когда все грани были пройдены, а всякая мера была забыта. Братья — все братья, не только Коракс, Вулкан и Леман — медленно сходились к ним, пользуясь тем, что битва приостановилась. Тиранидов, кажется, просто не осталось, а демоны соображали, что делать, если их план провалился. Провалился только чудом, только чудом Сангвиний не предал всё на свете. Чудо звали Хорус. И это было обидно, досадно, несправедливо. Он почти ненавидел его за это — почти ненавидел сильнее, чем за свою смерть — но «почти» никогда не считалось. — Переломаю тебе все кости, — пообещал он негромко. — И выпью всю кровь. Хорус в ответ улыбнулся своей мерзкой, наглой улыбкой хтонийского уголовника и ничего не ответил. Мог бы хотя бы посмотреть виновато! Сангвиний задумался, что ещё тут можно сказать, но его осторожно оттеснил Лоргар. Опустился перед Хорусом на одно колено, — «Мой вармастер» — протянул ему руку… Сангвиний было оскалился на такое, потом увидел, что остальные руки Лоргара чертят ихором фигуры на земле и раскладывают обрывки тиранидов. На медикэ не скалят зубы, когда они предлагают свои услуги раненым, даже если собирался с этим раненым объясняться в любви и ненависти до гроба и за ним. Призрак может быть проявлен здесь, сейчас, из-за энергий варпа, пропитавших поле боя — но он будет почти беспомощен против тех, кто скоро сюда рванётся в последней яростной попытке хоть чего-то добиться. Призрак не ответит ударом на удар, призрак не примарх в своей славе — только память о нём, неверный, нечёткий образ. Чтобы Хоруса не разорвали на тысячи искр варпа, чтобы Хорус продолжал быть — он должен вознестись. Хотел ли Сангвиний, чтобы Хорус продолжал быть? Брат поймал его взгляд, словно спрашивая именно это: «Ты хочешь, чтобы я был? Если ты не хочешь, я не буду». Ты хочешь, чтобы я продолжал совершать ошибки, раздражать тебя, быть самым наглым, самым невыносимым болваном в твоей жизни? Ты хочешь, чтобы я вечно напоминал собою о том, что я тебя предал? Ты хочешь, чтобы я не остался тщательно выверенным, идеальным набором светлых воспоминаний? Ты хочешь, чтобы из-за меня Отец на тебя прогневался, потому что Он, конечно, будет в ярости? Сангвиний закрыл глаза. Секунды тянулись вечность, потому что он колебался. Не зная — можно ли верить, можно ли снова поверить тому, кто один раз предал. Потом повторил: — Переломаю тебе все кости и выпью всю кровь, — как брачное обещание, как обет никогда не позволить ему исчезнуть. Воспоминаниям нельзя ломать кости. Воспоминаниям нельзя порвать клыками горло и пить большими глотками, чувствуя, как слабеет тело, теряя свою жизнь. Воспоминания нельзя целовать и нельзя их ударить, нельзя обнять и нельзя пронзить вот этим копьём, воспоминания не посмотрят своими серыми наглыми глазами, они не улыбаются невесело и виновато. *** Как давно Лоргар последний раз преклонял колено перед старшим братом… Он помнил тот день, конечно. Последний их разговор. * — Ты капеллан, не так ли? Так выслушай мою исповедь, — сказал Хорус, коротким жестом касаясь плеча Лоргара и позволяя ему подняться. — Хотя, я смотрю, ты больше не носишь свою рясу? Решил найти себе новое дело, или просто приступ аскетизма? Ряса верховного капеллана — прекрасная, тёмно синяя с алым, расшитая золотыми символами Четверых — и правда его больше не устраивала. — Понял, что я опять ошибся в богах, мой Вармастер, — ответил он честно. Они все поняли, в общем-то. Поняли слишком поздно, что нельзя быть союзником с тварью бесконечно тебя старше и бесконечно умнее, которая при этом хочет, в конечном счёте, тебя съесть. Нет, поняли в общем-то рано, просто очень долго себя обманывали изо всех сил, твердили себе, что это просто сделка, что цели оправдают любые средства, что Четверо лучше знают, что они просто недостаточно понимают Их планы… …а Четверо неторопливо их пережёвывали. — Нам недолго осталось, да? — спросил Хорус задумчиво. Лоргар кивнул. Они оба знали, о чём речь: о том, что всё меньше оставалось в них себя, и всё больше истончались стенки души, служившей сосудом Чужой силе. Ещё немного — и не останется ни Лоргара, ни Хоруса, только что-то незнакомое, что-то извне, как обрывки чужой кожи надевшее обрывки их личности. — Но есть выход! — сказал он. — Если вознестись… вознестись не чьим-то произволением, а по своему желанию… нужны будут жертвы, конечно, большие жертвы, но Осада это позволит. Тогда сосуд будет заполнен, и Они не смогут вас забрать, мой Вармастер. — Хочешь обмануть своих же богов, капеллан? — Они больше не мои боги. — Ты ошибаешься слишком часто, и слишком дорого это нам стоит, капеллан. В следующий раз постарайся выбирать мудро. Одна ошибка привела к мании почитания Обманщика, другая привела Эреба ко мне, третья… Лоргар покаянно опустил голову. — Но ошибся не ты один. Не пытайся взвалить на плечи вину за всех нас, мы тоже делали выбор. Фулгрим, так тот его сделал и вовсе без нашего в этом участия. Сосредоточься на том, чтобы всё исправить. Что там с возвышением? — Как я сказал, оно может… заполнить сосуд. В нём не останется места для Них, — сказал Лоргар. — Нужны будут жертвы и немалая сила воли, но и с тем, и с другим проблемы возникнуть не должно. Недостатка в них нет. — И всего-то? Звучит как-то слишком хорошо. Хаос всегда требует тем больше, чем даёт. Не ошибся ли ты снова, мой капеллан, а? — Вы правы, Вармастер. Есть ещё одно. Огонь возвышения… он забирает что-то. Воспоминание, чувство, желание. Как забрал у Ангрона разум, а у Фулгрима — любовь к прекрасному. — Уже больше похоже на правду. И насколько важную часть оно забирает? — Как повезёт. Можно забыть глаза своей матери, а можно… как Ангрон. Бедный, бедный брат. Лоргар был так горд и радостен, возводя его на алтарь, мечтая ублажить Бога Воинов и одновременно исцелить, может быть даже освободить своего брата. Лоргар мнил, что дарит ему истинную свободу. Ошибки Лоргара стоят всем слишком дорого, и только он сам остаётся нетронутым. — Нет, — ответил Хорус. — Нет, мой капеллан — и не потому, что ты можешь опять ошибиться. Этот риск я был бы готов принять, но риск лишиться того, что делает меня… Хорусом? Нет. Чувства, воспоминания — Лоргар, да что ещё у нас есть, что только наше, не Его и не Их? И этим ты предлагаешь рисковать? Никогда. Лоргар снова склонил голову, попросил: — Вармастер, дайте мне время. Я найду способ зажечь огонь возвышения, который не отнимет ничего. Перековать вашу душу в тело демона, лишённого слабостей человека и наделённого его силой. — А ты сможешь, капеллан? — Я должен, — ответил Лоргар. * Он нашёл способ, но снова, опять ошибся — затратил слишком много времени, даже ускорив попытки возвышением. За это пришлось заплатить любовью к Обманщику и памятью о тех людях, что в раннем детстве его любили и были к нему добры, но Лоргар не слишком жалел — он должен был помочь Хорусу. Должен был всё исправить, как приказал Вармастер. Ради его доверия. Ради последней исповеди, что была после этого разговора. Ради тех тайн, что он увидел в душе Хоруса во время исповеди и запечатал в своей душе. Он нашёл способ, но нашёл слишком поздно — но сегодня он не опоздает. — Хочешь быть богом для своего Вармастера? — хмыкнул Хорус. — Надоело мне подчиняться, капеллан? — Не надоест никогда, — ответил Лоргар. «А если я прикажу повернуться против Коракса? Ты знаешь, он мне не нравится. — Тогда надоест, конечно.» Бело-золотое пламя возвышения окутывает призрак, рождая нового демона — демона невозможной надежды и отчего-то вины.