Сторожа своим братьям

— Напомни, зачем я этим занимаюсь? — спросил Робаут, на отрываясь от глубокого — слишком глубокого, он уверен, что язык не должен туда доставать — поцелуя. — Тебе нужен светский ответ или точный? Фулгрим аккуратно, часть за частью, снимал с Робаута его доспех, явно намереваясь не ограничиться поцелуями и сделать слаанешитское дело как следует. Трезвый Робаут протестовал бы и возможно, убился бы об Фулгрима. Пьяный… пьяный задавался вопросами наподобие «Что мы и кто мы» и не возражал, когда пальцы брата легонько касались кожу у портов, так что импульс полу-ласки, полу-щекотки устремлялся точно вниз, в пах. Когда Робаут целовался с девчонками на Макрагге, ничего подобного не было. Портов тоже тогда, правда, не было. И язык у девчонок был нормальной длины. — Давай точный, — выбрал он. Светский сводился к чему-то вроде «Ты восхитителен, я восхитителен, будем восхитительны вместе» — это он тоже отлично выучил на Макрагге и это тоже не вызывало никакого энтузиазма. Просто церемониальное обозначение того, что кто-то что-то хочет, а кто-то другой должен этого кого-то обслужить — возможно, к дальнейшей взаимной выгоде. — Я, конечно, слегка не в форме для долгих лекций… — Фулгрим был настолько пьян, что человек в таком состоянии не мог бы и шевелиться, не то что читать лекции, и Робаут был столь же пьян, так что только кивнул. — Но в общем и целом, ты испытываешь не просто одиночество, а одиночество экзистенциальное. Твоя личность начинает быть определена через одиночество. Те, кому ты доверял, стали незнакомыми тебе людьми, а враги ведут себя как друзья. В такой ситуации есть три выхода: драка, тяжёлый труд или секс. Драться ты не любишь, труд не помог, остаётся третий вариант. — А почему с тобой? — А кто-то ещё предлагает? — А почему предлагаешь ты? — Если вкратце, я не меньше растерян. Моя жизнь тысячи лет — а тысячи лет, Робаут, это долго настолько, что сходишь с ума просто от осознания самого срока — определялась пустым гедонизмом, отсутствием смысла и попыткой притворяться, что это — то, чего мне и надо. Моя личность почти полностью была разрушена моими же собственными усилиями, и… тебе, впрочем, едва ли это всё интересно, но работа мне не помогла, драться мне больше не с кем, остаётся вариант номер три. — А почему со мной? Фулгрим серьёзно задумался, пока аккуратно отстёгивал набедренники и ещё ниже спускал поддоспешник, открывая голую кожу сухому и неожиданно-зябкому ночному ветру и жару костра. — Потому что ты понимаешь, — наконец сказал он. — И ты свободен. Понимаешь, что значит семья. Что такое терять отца из-за всяких уродов. Что такое найти другого Отца и всю жизнь положить на то, чтобы оправдать его… нет, не доверие, не было там доверия, просто что-то такое зыбкое, вроде мимолётной похвалы. Хорус тоже понимал, не первое, так второе, но Хорус… — Он с Сангвинием, — обречённо согласился Робаут. Пьяным он мог признать эту истину. Трезвым он бы отрицал её до последнего, и возможно приказал бы казнить говорившего за клевету на его невинного брата-ангела. — И ты красивый. Я любил античное искусство, и Рим был мне всегда ближе, чем Греция. Греция слишком бесстрастна, слишком стремилась к гармонии в ущерб выразительности. Рим эмоционален, его суровость — это готовность ринуться в битву, подмять под пятой. — Я не собираюсь никого подминать. Это нерационально и неэффективно, уничтожить быстрее, замирить и принудить платить дань — продуктивнее. — Ты не понимаешь метафор, — фыркнул Фулгрим и снова его поцеловал. Глубоким, слишком глубоким поцелуем. — Как насчёт приласкать мои груди? Ты всё время на них смотришь. Тёмно-серые, почти чёрные, соски действительно привлекали внимание. Раньше их прикрывало нечто вроде бюстгальтера. Теперь нет. Робаут приложился к самой крупной, верхней груди, осторожно провёл языком по соску, взял его в рот, обкатал на языке, как конфету. Было… приятно. Ещё приятнее было ощутить, как Фулгрим, который для удобства процесса усадил его прямо себе на хвост, прогибается весь и мелко дрожит. Хотя хотелось скорее… да, хотелось, чтобы тот что-то сделал, и уже сам Робаут так прогнулся и задрожал. Хотелось перестать думать — хотя бы ненадолго. Холодный воздух странно сочетался с прикосновением горячих рук, скользивших по спине от шеи до ягодиц, задевая пальцами порты. Робаут никогда не думал, что у него такая чувствительная спина, что от прикосновения к ней он именно что весь дрожит. И издаёт звуки. Он не должен издавать звуки, он Регент Терры… но ещё чашка пойла, ещё пара поцелуев — и он об этом забудет. — Поскольку мы оба в говно, — такие слова из уст брата было слышать непривычно и дико, но точнее описать их состояние было сложно, — предлагаю воспользоваться наследством Голодной Суки. — А именно? — У меня есть вагина. Попасть в вагину несложно даже по пьяни, — неделикатно объяснил брат. — Зачем тебе вагина? — искренне удивился Робаут. — А зачем мне три сиськи? Слаанешиты так носят. Но я не жалуюсь, ты здорово их ласкаешь, и вагина сейчас будет вот очень кстати. Без неё нам было бы грустно. Пришлось бы уныло дрочить друг другу, в рот я брать опасаюсь, еще откушу ненароком… — Ты настолько пьян, что можешь откусить мне пенис, серьёзно? — Ну мало ли. Пьяному доверять самое дорогое нельзя. Ни меч, ни пенис, ни особенно свой мобиль. Однажды отец, его тогда ещё не расстреляли, доверил мобиль соседу, а тот напился и разбился вместе с ним. А мы полгода сидели на голом сойленте, чтобы этот мобиль купить… Тыкать пенисом в хвост, на котором была вагина, было странно — но, как заметил дорогой брат, это лучше, чем лежать на земле, заниматься тем же самым и собирать себе в задницу всё, что только можно, от песка до мелких чешуек дохлых тиранидов. Тем паче что, если отвлечься от механики, сам процесс был совершенно прекрасен — и гораздо приятнее, чем когда-то, когда приходилось в интересах семьи заниматься чем-то подобным с малознакомыми дамами. Постепенно все мысли уходили, оставались только руки брата, хвост брата, его вагина, его слишком длинный язык — брат везде, ничего, кроме брата, целый мир, сводившийся к ним одним и тому наслаждению, что они разделяли сегодня, здесь и сейчас. А потом всё завершилось, и в секунду горькой ясности, что приходит за удовольствием, Робаут осознал, что захочет повторить это снова и снова. Не ради тесного жара, языка или ловких рук, а ради разговора о том, о чём не говорят примархи. Ради воспоминаний с далёкого нищего Хемоса и далёкой богатой Макрагге. Ради выпитых вместе чашек пойла. Ради неодиночества.