Сторожа своим братьям

Сангвиний нашёл своего старшего сына в кабинете за бумагами. Всё правильно: более-менее удалось навести порядок физический, более-менее восстановили разрушенное и расчистили хотя бы ближайшие пять-семь километров от трупов, луж крови, слизи и тиранидского яда — надо навести порядок и в остальном. Хотя бы посчитать, сколько выжило в результате — после того, как кто-то скончался в апотекариуме, кого-то съели выжившие тираниды на зачистке, а кто-то просто ухитрился свалиться в одну из множеств глубоких трещин и задохнуться даже в доспехе. Как — неясно, это уметь было надо, но ухитрился. Сангвиний рассеянно подумал, что впервые видит старшего сына вот так — не в доспехе, не в маске с собственным искажённым лицом, а в гражданском — в чёрно-красном камзоле из дорогой ткани, с длинными седыми волосами, забранными в низкий хвост, в мягкой домашней обуви вместо железных сапогов. И что неизменным осталось одно: то, насколько же сын устал. — Отодхни, — сказал он, и сын вскочил из-за стола, спеша преклонить колени. Как же объяснить, что не надо ему вот этого, что можно иначе? Азкаэллон и ругаться на него мог, хотя тоже, кажется, втайне преклонялся. Ралдорон не соглашался с ним, а Нассир… он был просто Нассир. — Не надо, — сказал он вслух. — Пожалуйста, не надо. Ты мой сын, а не раб, Луис. Тот смущённо поднялся, сказал: — Мы все твои рабы, Ангел, не меньше, чем сыновья. Как все мы рабы Императора. Отец бы не возражал против такого. Любящий раб — что может быть лучше? Сыновья могут вбить себе в голову всякие мысли, могут хранить от него всякие тайны. Могут однажды взбунтоваться. Любящий раб будет предан хозяину до последнего, потому что узы не тяготят его, а только радуют. Но Сангвиний — не Отец. — Мне не нужны рабы. Пожалуйста, — чуть неловко сказал он. Люди Крови почитали его, но тоже любили как сына и брата, не только как божество. Почему всё так изменилось? Или этот безотчётный страх, жажду упасть на колени и переждать появление пусть бесконечно дорогого, но такого далёкого существа оставил сыновьям в наследство он сам, вместе с Алой Жаждой и Чёрным Гневом? — Хорошо, отец, — обещает сын, но не очень понимает, что именно. — А что тебе нужно? — Поговорить. Если у тебя есть на это время. Старший сын должен сосчитать все потери, найти, чем их восполнить, сообразить, что делать с гражданскими, которых прятали в крепости. Он должен очень многое. — Потом дашь мне половину бумаг, и я ими займусь, — подумав, добавил Сангвиний. Он, конечно, очень долго не садился за рутину военного быта, но ещё не совсем позабыл, что к чему. А сыну нужно отдыхать. — О чём ты хотел говорить, отец? — Признаться, о слишком многом, мысли разбегаются в разные стороны, — Сангвиний вздохнул. — Так много случилось за эти дни. Много того, чего я не ждал. А ещё я хотел сказать тебе, что мой брат, Корвус Коракс, займётся вашим недугом. «Нашим недугом». Сын снова собрался падать на колени, но перехватил себя на полпути и только выдохнул: — Возможно с ним что-то сделать? С каждым годом потери всё больше, я боюсь… — Я тоже боюсь. Но Корвус гений, он сможет что-то придумать. А если не сможет он… даже думать об этом было странно, за всю жизнь он доверил эту тайну только Хорусу, но если не сможет он, то можно будет заставить что-нибудь сделать Магнуса и Лоргара. Вдвоём они точно смогут найти ответ, что не так с геносеменем и где именно лежит порча. — Великий Ворон, — задумчиво хмыкнул Данте. — Удивительно думать, что он в самом деле существует и в самом деле твой брат, а не просто выдумка сервов и других простых смертных. Что он пришёл к нам на помощь. И другие… создания… Деликатное обозначение для толпы чудовищ. — Они все мои братья, — Сангвиний вздохнул, не зная, как объяснить, что половина из них не имеет отношения к Свету Отца, и больше сродни Хаосу, чем чему-то ещё, но всё равно пришли на помощь его детям и ему самому, потому что… почему, он и сам не мог точно сказать. Точнее, не мог поверить, что очевидный ответ — потому что любят — может всё же быть правдой. — Мы всегда поклонялись больше тебе, чем Ему, отец. Даже Асторат, а ведь он капеллан, — сын как будто понимает несказанное. — Если они на твоей стороне, нам больше не надо ничего знать. — Знаешь, а ты ведь старше меня, — сказал вдруг Сангвиний, повинуясь мелькнувшей мысли. — В варпе время течёт иначе, тысяча лет как день, день как тысяча лет, в нём очень сложно повзрослеть, потому что всё время только смотришь на себя самого, в свою душу, в свою голову. Начинаешь видеть то, чего раньше не видел, это правда, но сдвинуться с мёртвой точки всё равно очень сложно. — Потому что нужные другие, — понятливо кивнул сын. — Без людей вокруг повзрослеть не выйдет. Поэтому многие братья навсегда остаются мальчишками: не подпускают никого, вот и не могут себя перерасти. Почему-то без слов было ясно, что неназванным осталось имя «Габриэль Сет». Жестокий, как все подростки, и как все подростки эгоистичный мальчик. Тоже — сын. Впрочем, Сангвинию на ум пришли и другие братья. Например, Пертурабо. Или Лев. — Даже если я тебя старше, ты всё равно мой отец, — сын почтительно склонил голову. — Просто мой юный отец, которому я могу быть опорой и поддержкой. Разве не за этим, впрочем, нужны все сыновья? — Не знаю. Мне кажется, каждый сам решает, зачем они нужны. Кому-то нужны инструменты, продолжение его воли. Кому-то отражение его славы и амбиций. Кому-то те, с кем можно душевно посидеть вечерком. А кому-то поддержка и опора. А кому-то всё это вместе. — Люди разные, — согласился сын. — Ты… отец, ты как будто растерян. — Не «как будто», — Сангвиний невесело улыбнулся. — Я и в самом деле растерян. Не ждал, что мне помогут, не ждал, что встречу… одного из них. Не ждал, что увижу вас вблизи и пойму, как много я упустил, как много надо было исправить ещё давно… Сын вздохнул — и Сангвиний подумал: а как много из этих вопросов задаёт себе он? — Что ты хотел бы исправить? Самый простой из вопросов и самый сложный. — Не знаю. Всё? Многое? Я когда-то видел вас… я пытался очистить вас от пустой жажды крови, от жажды убийства ради убийства, от больного наслаждения битвой ради битвы. Но я вижу, как много из вас идут этим путём. Оставаясь верны Империи и Отцу, и всё же… — Я часто думал о Баале и баалитах, — сказал сын вместо ответа. — Я ведь вырос здесь. Часто думал: а так ли надо сохранять всё, как есть? Держать их на грани вымирания, в постоянном страхе смерти, в постоянном, мучительном ничтожестве. Чтобы иногда молодые зверята выползали из стаи, рвали друг друга на части и убийством себе подобных, ни в чём перед ними не провинившихся, зарабатывали право стать сыном Ангела, что когда-то благословил эту землю… — «Благословил или проклял», да? И снова: я не хотел. Я просто хотел защитить их, уберечь от расправы. В ту пору Империя косо смотрела на народные суеверия. И вроде бы защитил, сохранил их, их не сделали данниками, не превратили в источник мяса для мясорубки вечной войны, не кинули в топку каких-нибудь фабрик работать от зари до зари, не поработили, но… Они помолчали. Сангвиний осторожно одним крылом осенил старшего сына — как приобнял. Ему хотелось его просто обнять, но он не знал, насколько это будет уместно. — Что-то надо менять, но что-то всяко будет меняться, — сын ему улыбнулся. — Знаешь, я столетиями твердил, что мы не созданы для любви, а сегодня видел, как Мефистон целуется с Гаем Рацельсом. Мефистон! — Так несложно поверить, что он перерастёт эту фазу, перестанет играть в древних дьяволов Терры и снова будет звать себя Калистарием, — согласился Сангвиний, не удержав улыбки. И всё-таки обнял сына.