Сторожа своим братьям

— А ты что, думал, что в Восстание — или, по-вашему, в Ересь, — у нас были только кровавые оргии и, ну, просто оргии? — спросил Фулгрим. Он лежал на постели рядом на животе, спихнув одеяло до середины ягодиц и положив подбородок на скрещенные руки, и казался… просто Фулгримом. Не демоном: рук было всего две, вместо хвоста — ноги, а три груди было не видно. Демоны, как оказалось, способны были менять обличье по желанию, легко превращаясь во что угодно и возвращаясь в истинный облик под настроение, или утратив все силы, или по приказу истинным именем — но истинных имён демон-примархов не знал никто, включая их же самих. — Капеллан говорил, отец, должно быть, дал нам имена при рождении, но оставил их про себя, чтобы он один имел власть над нашим именем. Так вот мы и живём с какими попало кличками. Магнус с ним согласен и до сих пор пытается вычислить настоящие, что-то там складывая и считая по астрологии… ему Пертурабо вычислил наши даты рождения, то есть зачатия, то есть извлечения из пробирки… Как Фулгрим и обещал, они говорили о чём попало, и разговор как будто бы тёк нормально, пока Робаут не начал задавать вопросы, в самом деле его волновавшие. Всё это время — всё, сколько бы это ни было с того момента, как он проснулся: он не был уверен, сколько прошло в варпе на корабле и сколько в Материуме — он снова и снова возвращался к вопросу о Ереси. Как так вышло, что девять из них взбунтовались? Почему? Чего им не хватало? Зачем все те зверства, зачем предательства, зачем братоубийство, зачем… зачем это всё? И вот теперь у него был идеальный объект для расспросов: который сам был в Ереси и при этом сейчас не пытался его убить. — Ведь мы все презирали Лоргара, разве нет? Так зачем его слушать? — удивлялся Робаут. Ещё больше он удивился ответу, потому что Фулгрим очень мерзко захихикал: — Ты знаешь, ваши сложные чувства были очень популярной темой для сплетен, — сказал он. — Даже заключали пари, кто из вас кому отказал. Робаут молча взялся за переносицу, выражая своё отношение к сплетням хаоситов. — Но серьёзно, вы двое так горели друг другом, что это было даже странно. Ну ладно капеллан, он всегда был нервным и очень мнительным, положим, он так и не понял, что если бы ты не сжёг его город — его сжёг бы… не знаю, Дорн, Пертурабо, я, Хорус, Сангвиний, кто угодно, кто попался бы Отцу под руку. Но ты-то вроде разумный человек! — Он сжёг Кальт, — сухо напомнил Робаут. — Ты его доставал ещё до этого, — отмахнулся Фулгрим. — Да и мало ли планет мы сожгли? — За Ересь? — Вообще. С начала Похода — скольких мы сожгли? Отравили? Закидали вирусными бомбами? Всё, конечно, в интересах Человечества в целом, так ведь и Восстание было в интересах, мы все дружно мечтали о светлом будущем, правда-правда! Почему же методы, что работали для нас раньше, вдруг стало нельзя использовать? — тут он посерьёзнел и добавил: — Мы много об этом думали. Потому что, как оказалось, еретики занимались не только кровавыми — и не очень кровавыми — оргиями. Они беседовали об этической стороне войны. Кто бы мог предположить. — И к каким вы пришли выводам? — Да ни к каким, на самом деле. Понимаешь, раньше всё было просто: Отец всё спишет. Мы не думали, мы выполняли Его приказы. А в Восстании надо было начинать думать самим — но только мы начали, как от нас уже оставалось слишком мало… — Слишком мало — чего? — Нас. Живых существ с сердцем и душой, способных, собственно, принимать решения за себя или хотя бы рассуждать. Кого-то просто жрали заживо, как Хоруса с капелланом, кто-то, как Ангрон, полностью потерял рассудок и стал животным. Меня ел мой внутренний демон, а я ел демона, потом капеллан его экзорцировал, но лучше не стало, потому что меня стала жрать Голодная Сука лично. Это было больно, Робаут, так больно, что я вознёсся, лишь бы выжить… где уж тут беседовать о законах боя, когда если проснулся и можешь мыслить — значит, день удался, а завтра может не свезти! Это было не то, что он ждал услышать. Он не знал, на самом деле, чего он ждал — может быть, какого-то «Мы, мерзавцы, в своих злобных кознях…» — но не этого. Потому что это заставляло жалеть мятежников, а от жалости всего шаг до понимания, а от понимания — до прощения. — Помню, было страшно, когда капеллан уже нас покинул… — Почему покинул? — Его отправил с поручением Хорус. Велел найти способ, как всё исправить, — Фулгрим несколько истерически хохотнул, — вон, видишь, он ищет, даже что-то выходит… так вот, он нас уже покинул, всё неслось к финалу, мы понимали, что сейчас от Хоруса будет только пустая оболочка с начинкой из Четвёрки, боялись страшно… и тут, значит, Эребу приходит в пятку мысль, что Хорус-то и не нужен! — Насколько я понимаю, это достаточно нормально для хаоситов, нет? Внезапные смены власти, ножи в спину… — Мы тогда были к этому непривычны. Брата я уже убил, конечно, и бедный Конрад уже творил что-то ужасное с Вулканом… — Бедный Конрад? — Не цепляйся к словам… Вулкана мне жаль, бесконечно жаль, но его пытали один раз, а Конрад всю жизнь… Конрад, — несколько раздражённо ответил тот. — Но что важно, это то, что убийство брата… оно было такое, что я списывал его на демона и не очень винил себя, а в остальном-то мы просто воевали как обычно, ничего нового. Вармастер был Вармастер, никто не сомневался в его праве командовать — мы все любили Хоруса, даже Мортарион, даже, кажется, Пертурабо, хотя эти двое не любили ничего на свете… — Но Эреб решил, что Хорус не нужен? — Да, затеял какой-то дикий совершенно заговор. Вычислил, скотина, моё имя — мог бы мне его и назвать, между прочим — но сказал его только одному из приспешников. Закляли меня моим именем и натравили на Хоруса… как же это было страшно, Робаут, как это было страшно — быть сосудом чужой воли и понимать, что сейчас зарежешь родного брата, которого любишь всем сердцем, мы ведь его все любили… — Хорус выиграл поединок? — Тот приспешник решил, что ставка на Хоруса будет выгоднее с точки зрения Четырёх и меня отпустил, — ответил Фулгрим. — Наверное, тогда я понял, что мы пропали. До того были ещё иллюзии, были надежды, что капеллан и правда что-то сумеет придумать, или Пертурабо, или, я не знаю, может, Магнус… а тут, знаешь, как испарилось всё, вся надежда. Мне кажется, что тогда я и стал действительно демоном, а не в тот миг, когда вознёсся. Потому что я проиграл. Робаут осторожно обнял брата за плечи, щекой прижался к его щеке. Та была мокрой. — Но ведь мы не только проигрывали, не только убивали и приносили жертвы, мы надеялись, мы любили друг друга, мы дружили… если бы не Восстание, я бы не подружился с Пертурабо, не узнал бы, что капеллан умеет не только читать молитвы, что Мортарион за брата готов в лепёшку расшибиться, что даже с Альфарием можно в общем неплохо ладить… если бы не Восстание, я бы не узнал, что можно надеяться на свободу и не оглядываться на Трон, понимаешь, Робаут? Робаут молча кивнул. — Прости, чего-то я раскис. Хочешь, возьму в рот? Или расскажу чего-нибудь повеселее? Как Хорус для Торгаддона ловил медведей — ещё задолго до Восстания, когда нас было только трое: я, Сангвиний и Хорус, и Сеян был ещё жив, и… Робаут осторожно перекатил брата на бок и закрыл ему рот поцелуем, потому что это явно было продуктивнее и меньше способствовало истерике, чем попытки нашарить в прошлом что-то забавное. Потому что он понял о Ереси многое, чего не хотел бы понимать — и теперь считал, что зря вообще посмотрел в эту бездну. От понимания слишком близко до принятия и прощения. Почему от поцелуев и ласки до них не было близко, он не знал; но возможно, вполне возможно, было даже ближе и он сейчас ошибался страшно и непоправимо. Возможно, Коракс его бы понял. Вполне возможно.