Сторожа своим братьям

Данте любил примарха. За такое расстреливают перед строем. Нет, то есть конечно, любить примарха — даже чужого — было вполне допустимо, правильно и законопослушно… пока любишь его как сын, как слуга, как раб — в общем, точно не так, как Данте любил примарха Вулкана. Так, как Данте, любить было нельзя никого. Астартес созданы для войны, а не для этого вот. Неофитам можно простить неловкие поцелуи и обжимания — инициация не всегда выжигала всё людское дотла, очень часто требовалось какое-то время на превращение в настоящего сына Ангела — но взрослый воин должен думать о работе, о долге и об отце, а не о подобных глупостях. И точно не думать о глупостях применительно к чужому генетическому отцу, к которому надо относиться с осторожным почтением и не пускать слишком близко, чтобы он не узнал чего-нибудь не того. * — Прости, — говорит примарх Вулкан, осторожно беря его руку в свои, большие и угольно-чёрные. Данте думал, его возлюбленный — один из Чёрных Драконов, которые из-за мутаций порой вырастают такими здоровенными. Это объясняло и то, что возлюбленный не желает возвращаться в свой орден, предпочитая путешествовать по отдалённым планетам, помогая местным жителям: орден там был ну очень своеобразный. Не Разрыватели Плоти, конечно, но своеобразный. — Я не сержусь, — говорит он Вулкану. — Если бы ты сказал правду… наверное, я не смог бы даже с тобой подружиться. Я боялся бы тебя оскорбить, посмотреть недостаточно почтительно, опуститься на колени недостаточно быстро. Мы, ангелы, много боимся, если подумать, — горько добавил он. — Много, — соглашается его возлюбленный. Взглядом спрашивает: «Обнять?». Данте совсем не против. Данте любит обниматься с Гефестом. Хотя «обниматься» не совсем то слово — разница в росте уж слишком велика, в конце концов. Гефест просто подхватывает Данте на руки, как ребёнка, чтобы головы оказались примерно на одном уровне и можно было целоваться. Это должно быть почти унизительно, но на самом деле уютно и тепло, и бесконечно спокойно. Можно уткнуться лбом в плечо и затихнуть. Гефесту не сложно его держать как угодно долго — он сильный, очень сильный и надёжный. Гефест удержит. Гефест — это Вулкан, которого ищут Саламандры. Данте перед ними сейчас очень стыдно. — Я боялся, что ты от меня сбежишь, — говорит Гефест, осторожно целуя Данте в макушку. — Или упадёшь на колени. Или упадёшь, а потом сбежишь. — Сколько вариантов, один другого увлекательнее, — тихо шутит Данте в ответ. — Если честно, очень хотелось. И упасть, и сбежать. Возможно, не вставая с колен. — И что помешало? — Отец, во-первых. На него ушло большинство священного ужаса, — честно отвечает он. — И потом… что у меня останется, если я сбегу? И что останется у тебя? Гефест одинок, очень одинок. Даже не зная, кто его Отец, о котором он так тоскует, не зная, кто его погибшие и падшие братья, Данте видел его горе и пытался, как только мог, поддержать, отогреть, помочь пережить и выжить. Может быть, теперь ему станет легче — теперь, когда Ангел снизошёл, и Ворон прилетел, и демоны из глубин варпа тоже здесь — но это всё ещё не повод лишать Гефеста помощи и поддержки, заставлять расстаться с тем, кого он любит. Не повод лишать самого себя тёплых, сильных рук и надежды поверить в то, что всё не зря. — Я тебя не брошу, — клянётся Данте. — Даже если Калистарий прав, и нам скоро придётся снова встретить смерть, я тебя не брошу. Не позволю себе умереть, не позволю даже попытаться. Не оставлю тебя одного, никогда. — Можешь звать меня и дальше Гефестом? Данте кивает, потом фыркает тихо: — Не Мефистоном, уже ладно. Или какие ещё есть терранские древние демоны? — Всех, какие есть, уже заняли сыны Льва. Ну, и Асторат. Кто назвал ребёнка Асторатом… — Только не говори никому, но он тоже Луис. У него был… период. Они тихо смеются, а потом целуются, пока голова не начинает кружиться у обоих, несмотря на три лёгких и вот это всё. *** Быть Гефестом было очень просто. Только быть собой. Не примархом, сыном войны и крови, а собой — Вулканом с Ноктюрна, сыном кузнеца и деревенской повитухи. Который мог, конечно, вломить, если очень надо, но предпочитал бить не людей кулаками, а железо молотом — оно и полезнее, и гораздо лучше даёт выход злости. На какое-то время Вулкан с Ноктюрна почти вовсе умер, убитый Кёрзом — много раз убитый, для гарантии. Оставался только примарх, который весь горел желанием мстить предателям. Так горел, что весь и сгорел, бедняга. А Гефест остался. Проснулся как-то туманным утром на планете очень далеко от всего и пошёл тихонько своей дорогой. У Гефеста сначала было только имя — из книжки дяди: «Вулкан, он же Гефест — в верованиях древней Терры, покровитель мастеров, особенно кузнецов». Остальное было как-то неопределённо: ни что ему надо, ни зачем он есть, ни куда идёт. Просто вот, идёт. Где кому-то надо, он поможет, потому что привык так с детства. А кому — не важно. На Мире Девы он помог однажды экзодиту, которому бревно переломало обе ноги. Ничем это не отличалось от того, как помочь сломавшему ноги человеку. Тот так же стонал от боли, потому что множественные переломы — штука очень болезненная, спасибо Конраду, Вулкан это отлично знает. Так же цеплялся за спасителя, чтобы не упасть. Так же благодарил, хотя, конечно, с легким оттенком ксенофобии. Но был бы это имперский мир, где Саламандр никогда не видали — смотрели бы там на Вулкана точно так же: с благодарностью, но этаким лёгким оттенком «да ты ж мутант, тебя надо на опыты или сжечь». А потом Гефест повстречал Луиса. Сначала смешного боевого птенца, случайного попутчика на дороге из ниоткуда в никуда. Потом поникшего, усталого воина, пережившего слишком многих слишком скоро. Потом друга, которому можно рассказать о том, о чём молчать надо бы, конечно, да только нет сил. А потом любимого, которого бережёшь как самое дорогое и боишься, страшно боишься не встретить больше. Но нельзя ведь остаться с ним на Баале, в мире очень многим нужна его помощь. И Луис такой же: он нужен Ангелам, он всегда будет с ними, сколько бы ни ругался, сколько бы ни оплакивал всех погибших, сколько бы ни божился, что в другой раз помрёт — и уже не воскреснет. Это тоже было общее у них с Луисом: смерти и воскресения, и упрямое возвращение с того света, даже если на этом всё совсем плохо и хотелось бы просто пребыть в забвении небытия. И пускай, конечно, братья будут смеяться — это ведь нормально для всех братьев на свете, ненормально — когда они убивают друг друга, а шутить и дразниться — это нормально. Главное — что пока есть Луис, может быть Гефест. Может быть тот мальчик с Ноктюрна, сын кузнеца, любившего свою жену и носившего её на руках. Сын Отца, который, должно быть, не встретил своего Луиса, вот и потерялся, заблудился и больше не может найти дорогу к самому себе. — Знаешь что? А давай мы устроим праздник, — говорит Гефест в макушку Луиса. — Мясо у нас есть, есть вино, есть тот самогон, который готовит мой брат Леман. Устроим большой праздник и будем радоваться, что мы все живые, и показывать смерти от локтя. Что скажешь? — Что устроим. Для всех — для твоих братьев, для демонов, для моих братьев, для сервов и смертных, — согласился тот. — Но сначала ты меня поцелуешь ещё немного, хорошо? А потом я пойду работать, это всё ведь надо организовывать… — Пусть организует Робаут, ему будет только в радость, — Гефест охотно припадает к губам любимого, как к источнику живой воды. Они буду праздновать то, что живы, и никто из них больше не умрёт.