Сторожа своим братьям

Одна из множества страшных тайн Лоргара: он терпеть не может шумные сборища. Он, посетивший в своей жизни тысячи пиров и охотно поднимавший на них тосты хоть за здоровье покойника, если так было надо местным владетельным особам, лишь бы пришли к Согласию, больше всего на свете любил принимать пищу в одиночестве, где-нибудь в тихой келье без лишних источников света и звука. Поэтому с пира по случаю выживания их всех он позорнейшим образом сбежал, утащив со стола кусок мяса и бутылку вина с идиотским названием — потому что кто же будет пить кровь Сангвиния, если что-то пьют ангелы, то кровь Хоруса уж наверное… хотя, конечно, «Кровь Хоруса» в свете давних событий звучала бы непатриотично, тоже верно. Мясо оказалось замечательно вкусным, пропитанным жаром битвы и яростью воинов, но и радостью от того, что все остались живы, и надеждой на будущее — такую пищу нечасто встретишь. В самом деле, оно подходило большому пиру. Вино было скучным, но оно было нужно просто как запивка и дань приличиям: пожирать одно мясо без запивки было бы попросту некультурно. Снизу доносится музыка, тихая и приятная — то есть, это здесь она тихая и приятная, внизу она громкая и раздражающая. Хорошо, что Лоргар не внизу, а сидит в пустующей келье, чей обитатель не вернулся из боя, а значит, и в келью он не вернётся и не выгонит незваного гостя. Музыка тихая и приятная, в ней есть ритм, и Лоргар невольно начинает ему следовать — сначала качая головой в такт, потом взмахивая руками, и вот он уже встал на ноги, потому что музыка ведёт, сливается с музыкой варпа в единый, сильный и зовущий мотив, и нельзя удержаться, надо спешить, надо двигаться в такт, догоняя её, подчиняясь ей. Он сбрасывает рясу, оставаясь в одной набедренной повязке, потому что никто не танцует в длинной рясе, это просто ненормально — танцевать так сильно одетым. Пальцы складываются в мудры, руки чертят узоры в воздухе, пятки отбивают ритм, и всё это складывается постепенно не просто в танец — в благословение. Этому дому и всем, кто в нём — смертным и не очень, дорогим братьям, дорогим племянникам, людям и птицам, даже Жиллиману, потому что он тоже брат и тоже заслуживает благословения, тоже нуждается в толике удачи и обереге от ран. Он раскидывает руки и позволяет ветрам варпа наполнить себя, как парус, несётся над полом легко и быстро, растворяясь в прихотливой мелодии — не человек, не примарх, не демон — всего лишь танцор, шаман, сосуд для чего-то большего, чем он сам. И как и должно, приходят видения: боль пронизывает насквозь, боль и наслаждение, слитые воедино, боль его брата, который забыл уже своё имя; эхо пустоты терзает его — марионетку Тзинча, пытающуюся исполнить чужую волю вместо своей; рука смерти сжимает в ладони его сердце — не его, чужое, сердце брата, который продан чужому богу в обмен на лояльность и ресурсы ксеносов; снова боль, огонь всепожирающий и не могущий никак пожрать, душа, распадающаяся на осколки и в то же время целая, разум, бесконечно страдающий и бесконечно довольный, мир в ладони монарха, ставшего богом, и слёзы на щеках старика; дети без родителей, обречённые вечно искать себя и не найти, и новые дети, пересекшие Рубикон, но не ведающие ещё настоящей войны; смерть, смерть, смерть, досыта пирующая на полях сражений, двумя руками собирающая себе жатву, радостная… Лоргар бьётся в припадке и чувствует, как его ловят родные, любимые руки. Можно отпустить себя, отпустить цепочку видений, погрузиться в темноту. Родные руки его удержат. * — Было очень красиво, пока тебе не стало плохо, — Коракс утирает Лоргару пену с губ, тревожно вглядывается в лицо. — Всё в порядке, просто… я всегда забываю, что танцевать-то я люблю, но уж слишком увлекаюсь процессом, — улыбается Лоргар. — Прости? Коракс целует его в висок и как будто не сердится. — Я думал, ты будешь там, с братьями, — удивляется Лоргар, подумав. — Наконец-то все вместе отдохнёте, как когда-то. — Я терпеть не могу пиры и прочие шумные сборища, так что сбежал при первой возможности, — отвечает ему Коракс. — Пошёл искать тебя. Вот, нашёл. — Будешь мясо? В нём много вкусных эмоций. — Буду. Они делят мясо — Коракс садится на край кровати, а Лоргар на пол у его ног, и Коракс одной рукой чешет ему голову у основания рогов, как он любит. Надо бы спросить, что всё-таки изменилось — из-за Хоруса, из-за Жиллимана, изменилось вообще, потому что очень страшно, что изменилось вообще всё, но не хочется нарушать тишину. Это тоже — изменилось: Лоргар не умеет молчать, сам это за собой знает, и вдруг — не желает говорить. — Что случилось? — первым спрашивает Коракс. — Ты молчишь. Лоргар тихо фыркает от того, что возлюбленный брат заметил именно это, то, о чём он сам только что думал. — Ты больше не один, — отвечает он просто. — Я не один с тех пор, как встретил тебя, — напоминает Коракс. — И мы уже говорили о том, что я никуда не денусь. — Я даже не об этом, не о том, что ты денешься. Просто… раньше всё было как будто понарошку. В варпе всё немного понарошку, ты замечал? А теперь мы в Материуме, лоялисты и повстанцы, все вместе. И как будто бы что-то должно вдруг измениться, но я сам не знаю, что именно. — Мы? — Может быть, да. Они снова сидят молча, слушая тихую музыку издалека и сердца друг друга. Потом Лоргар задаёт настоящий свой вопрос: — Как ты думаешь, мы все сможем стать настоящими братьями? Не как тогда, когда половина друг друга толком не знала, а вторая половина друг друга терпеть не могла. — Братья часто терпеть не могут друг друга, — педантично замечает Коракс. — Но остаются братьями. — Ты хочешь быть настоящим братом Робаута? — На самом деле? Да. Всегда хотел, — Лоргар неловко фыркает. — Он такой… совершенный. Наверное, так Фулгрима бесил и восхищал Сангвиний. Хочется одновременно с ним дружить и его ненавидеть за то, что никогда не сможешь с ним сравниться. Но мне проще, конечно: я всегда был вторым. — О чём ты? — Фулгрим ищет совершенства, ищет первенства. А я ни в чём никогда не был первым, даже в псайкане я второй, пусть и только после Магнуса, поэтому мне как-то проще принять то, что я не сравнюсь с Жиллиманом, так понятнее? — Как-то это звучит безрадостно, и кажется не совсем правдой, — отвечает Коракс. — Но я не могу уловить, где обман. Потом уже сам задаёт явно терзающий его вопрос: — Хорус тебе очень дорог, да? — Как Отец дорог тебе, — честно отвечает Лоргар. — Это такая забавная смесь любви и верности, понимаешь? Да наверняка понимаешь. Когда с одной стороны он мой старший брат, и я его как брата люблю, и могу и посмеяться, и поругать. А с другой — он мой Вармастер и я за ним пойду даже в Ад… впрочем, в Аду я обитаю, так что нужна другая метафора… — Он убил Сангвиния. — Он любил Сангвиния. Я не знаю, как случилось то, что случилось, но последнее, что оставалось человеческого в моём брате — его любовь и верность, — Лоргар вспоминает ту исповедь и не думает о ней, чтобы даже случайно не выдать чужие тайны. Хотя разве остались ещё тайны у их семейства? — Ты не знал его человеком, Корвус. Как я не знал человеком Отца, — он готов это признать; он видел старика, он плакал его слезами. — До сих пор не знал. — О чём ты? Лоргар не знает, как сказать, поэтому предлагает: — Хочешь, я станцую для тебя? Я буду осторожен, никаких видений. Только танец. Я красиво пляшу, правда. — Правда, — соглашается Коракс с улыбкой.