Сторожа своим братьям

— Бегаешь от меня? Если так, то Хорус его догнал. Но Сангвиний бегал не от него. — От себя. От того, что иначе оглянуться не успею, как буду обнимать тебя крыльями, прижимать к себе и бояться, что ты куда-нибудь снова денешься. От того, что стоит на тебя глянуть — как я вспоминаю каждую рану, каждый перелом, каждое мгновение того боя, и хочу разорвать тебя на части, вырвать тебе сердце и сожрать. — Тебе станет легче? — Нет, конечно. — Жаль. Хорус-демон похож на Хоруса человека больше, чем Хорус-человек на себя похож. Это свойство варпа: проявлять черты, которые иначе только намечались. Интересно, что проявилось в самом Сангвинии? — Я тебя ненавижу, — упрямо прошептал Сангвиний. Хорус поймал его руки в свои и спокойно, улыбаясь всё той же вечной улыбкой, принялся его пальцами ломать пальцы себе. — Так лучше? — Нет! Придурок. Псих. Придурок! Сангвиний его всё-таки дёрнул на себя, прижал к груди — до боли, до того, что даже у третьего лёгкого с кислородом стало плоховато. Закутал в крылья, потому что из крыльев точно не сбежит. Никуда не денется, никуда не сгинет, больше не умрёт, будет всегда рядом. Будет сейчас рядом. Где-то здесь Сангвиний сообразил, что дёргать переломанное было не лучшей идеей, но не извинился, потому что Хорус сам нарвался. — Хочешь, я тебе крылья почищу? — спросил Хорус из кокона. Там, наверное, пахло всем, что застряло между перьев, ужас. А ведь только-только вот позавчера сидели с Корвусом, чистились. Может, снова его поймать, посидеть двум птицам, побеседовать о своём пернатом? — Ты их будешь тискать, — сказал Сангвиний. — Буду, — согласился тот. — Но заодно почищу. И мышцы разомну. Наглая скотина он, этот Хорус. — Хорошо. Но чтобы размял, как следует! Сангвиний уселся наземь, чуть-чуть боком к сидевшему на камне брату, подставляя крылья — сначала левое, потом правое. Полузабытое счастье: когда чешут пёрышки, укладывают их одно к одному, разминают каждую затёкшую, каждую уставшую за годы мышцу. Тёплыми руками, такими родными, такими ловкими и умелыми — Хорус знает тело Сангвиния даже лучше, чем он сам… …Хорус хорошо знал тело Сангвиния, и эти руки его хорошо знали, знали, куда ударить, где сломать, чтоб было больнее, как так вывернуть, чтобы перед глазами плясали пятна. Дрожь проходит по крыльям, по всему телу, отзываясь болью в кончиках пальцев, в шее, в рёбрах — везде. Хорус убирает руки. Отстраняется. Тихо спрашивает: — Мне уйти? Как будто бы, лучше да. Как будто бы, если он уйдёт, уйдёт и вот это, провалится обратно туда, в глубины памяти, за засовы и замки. Не надо будет вспоминать ту боль, суть которой даже не в мучительной смерти — нет, в том, что эти руки его били, эти губы говорили те слова, эти глаза горели светом чистой ненависти. Боль от предательства. Да вот только… он уйдёт — и что? Ревность шепчет: найдётся тот, кто его примет. Ревность шепчет: Лоргар перед ним на коленях будет стоять и радоваться, Хорус любит, чтоб перед ним на колени. Или есть Фулгрим, он всегда завидовал что Сангвинию, что их счастью с Хорусом… …ревность глупости шепчет, конечно. Хорус просто пойдёт и найдёт обо что бы ему убиться, вот как сейчас он ломал себе пальцы — легко и просто, не задумываясь, воздаст себе мерой за меру, хотя никто воздавать не просит, потому что… — Пожалуйста, верни руки на место, — говорит Сангвиний. — Тебе от меня плохо. — Плохо мне будет без тебя. От тебя мне страшно и немного кроет, — поправляет он. — Но знаешь что, Хорус? Если ты уйдёшь, это не исправить. Если ты убьёшься там, куда уйдёшь — тоже не исправить. Меня будет крыть, а тебя не будет, чтобы… я не знаю, что. — Я не буду убиваться, — обещает тот. — Просто не буду больше тебя трогать. Неубедительно как-то обещает. — А оно мне надо? Чтобы ты больше меня не трогал? Ты меня не трогал тысячелетиями, и мне не было от этого хорошо, поверь мне. Когда я спал… ты мне снился, Хорус. Не как ты меня убиваешь, нет — ты мне снился… нормальным, живым и весёлым. То тупые шутки рассказывал, то мы просто были вместе, то ты тискал мне крылья… а потом я просыпался и вокруг — пустота, а Отец твердит, что тебя больше нет и думать о тебе мне нельзя. Сангвиний запрокинул голову на колени брата, глядя снизу вверх ему в лицо. — А я хочу думать о тебе. Хочу, чтобы ты разминал мне крылья. Чтобы мы нашли келью с крепкой кроватью. Чтобы что-то было, кроме той смерти, понимаешь?! Хорус осторожно гладит его пальцами по щеке и Сангвиний понимает, что плачет. — Значит, что-то будет, — говорит брат тихо, и на сей раз обещание звучит как клятва. — Найдём себе келью? — И ты меня покусаешь, — кивает Хорус. — Тебе надо выпить, ты слишком усталый. Можешь и сорваться. Хорус всегда знает, когда Сангвиний на краю. Знает лучше, чем он сам. Как знает его крылья, его тело, его привычки. — Ты ведь не покаешься, — говорит Сангвиний. — Не вернёшься к Отцу. Да он и не примет тебя. — Не покаюсь? Перед тобой буду каяться всю оставшуся жизнь, — возражает тот. — Слишком долго. — Значит, пока ты не перестанешь меня бояться. — А перед Отцом? — Нахер его Кхорну, — отвечает Хорус. — Почему не Слаанеш? — надо возмутиться на такую ересь, но ведь интересна логика выбора. — А у Кхорна рисуют весь шипастый и с зубами. Надо возмутиться ещё больше, но Сангвиний только фыркает. — Капеллан сказал объяснить как есть, — Хорус всё-таки возвращает руки на крыло, и Сангвиний довольно жмурится, хотя тема ему не нравится вот совсем. — Так вот, понимаешь… я не знаю, что с собой готов сделать за то, что тебя пальцем тронул, за Торгаддона, за сыновей, за всё это бесконечное братоубийство… — Но? — Но я не готов отрекаться от идеи Восстания. От того, что Отец — это Обманщик, жадный старик, который никогда не любил ни нас, ни людей — только то, что он может нами править, ложный бог, нацелившийся на людские души. От того, что мы хотели свободы… мы хотели свободы, а получили Четырёх хозяев вместо Одного, но было ведь не только это. От того, что можно хотеть свободы и не быть неправым. Ты с этим никогда не согласишься, я знаю, я тебя уважаю за то, что ты не согласишься, но… — Но отказаться от своей веры ты не можешь, как я — от своей: что Отец не бог, что он хотел, как лучше, и что хотя я боюсь его, я люблю его чуть сильнее, чем боюсь. Сангвиний ловит руку брата, тихонько сжимает: — Знаешь, мой брат Корвус как-то уживается с твоим капелланом, а ведь тот ещё и заливает иногда то про Хаос Неделимый, то про какого-то Неведомого Бога, а не просто ругает Отца и мечтает о свободе. — Думаешь, мы тоже сможем как-то ужиться? — Если не попробуем — не узнаем.