Сторожа своим братьям

Фулгрим скользил по красному песку в направлении, понятном ему одному. Туда, где горела, чадя и мерцая, маленькая золотая звёздочка… с которой, пожалуй, никто и никогда в здравом уме не сравнил бы его дорогого брата, но что поделать, если именно так выглядела для демона его несчастная, измученная душа? Конрад, конечно, был сам себе худшим врагом. Забился в какую-то дыру и там лежал, голый, измученный и явно не дающий своим ранам зажить. Фулгрим сердито завернул его в чёрный плащ — он не был колдуном, как братья, но отлично умел с помощью своих демонических сил одеваться (и раздеваться), так что соткать кусок мягкой ткани из варпа ему было несложно — взял на руки. Подумал невольно, что для людей и детей Конрад оставался гигантом — а вот Фулгрим видел и ощущал его непростительно маленьким. Тощим, невысоким, лёгким, как пёрышко. Особенно теперь, когда он сам не на голову был его выше, а на целый длинный хвост. — Положи, откуда взял, — буркнул Конрад. Ожидаемо. — И не подумаю. Чтобы ты там и дальше грязными руками раздирал себе вавки? Сколько раз мы об этом говорили: давай ранам зажить нормально! От того, что ты себя мучаешь, мир лучше не станет! — Я не заслужил исцеления. — А я не заслужил с тобой маяться, но ведь маюсь же! Горе моё… — Причитаешь, как будто ты моя мамка. — Была бы у тебя мамка, не пришлось бы мне причитать. Конрад явно задумался над этим утверждением, потому что молчал и не ныл целых полчаса. Для него это было истинным достижением, и Фулгрим возблагодарил… кого-нибудь, он не знал, кого. Наверное, братнина Неведомого Бога: его никто не знает, а значит, можно благодарить и не бояться, что откликнется Сука, или, хуже того, Обманщик. — Я бы хотел, чтоб у меня была такая мамка, как у Жиллимана, — вдруг выдал Конрад. — Она бы тебя порола каждый день, и была бы права. — Не, ты чего. Она благородная дама, какое порола. Она бы на конюшню посылала, наверное. — Робаут говорил, она его била линейкой по рукам, — подумав, ответил Фулгрим. — За то, что дрочил? — Нет, за двойки. — У Робаута были двойки?! — Ему было неинтересно учить литературу, — хмыкнул Фулгрим. — Многое говорит о его несовершенстве, согласись. Конрад поуютнее устроился у него на руках. Скривился, явно заметив, что позволил себе подобную слабость, и полез расковыривать рану. В той уже копошилась какая-то жирная мерзость. Фулгрим бы не удивился, если бы узнал, что Конрад мерзость ел, пока сидел в той дыре. Так сказать, сам себе ферма. — А ты, значит, с Жиллиманом теперь по душам общаешься? Нашёл собеседника. Он тебе башку во сне отпилит и спасибо не скажет. — Беспокоишься? — Предупреждаю. — Принесу тебя в крепость, будем мыться. Заодно расскажешь, за что ты решил себя наказывать на этот раз. — За всё то же, — Конрад подтянулся, заглянул Фулгриму в лицо: — Вот ты бы творил то, что я творил — смог бы себя простить? Вот. И я не могу. Они добрались до крепости, и Фулгрим оттащил брата в душ, где вымыл и хорошенько промыл раны хотя бы чистой водой. Тот тоскливо смотрел, как мерзость, шевелясь, утекает в слив. Точно ей питался и теперь прощается с легкодоступным белком. — Вулкан тут ещё, — Конрад с мрачной обречённостью тёрся мочалкой, явно пытаясь стереть ей хотя бы верхний слой кожи. — Как я на него смотреть-то могу? — Как я могу смотреть на Робаута? — Ты один раз и в бою. А я… — Значит, не смотри. Всё равно он тебя однажды простит, так он устроен. Не теперь, конечно — нужно ещё много лет — но простит. А ты себя не простишь, так устроен ты. — И как жить? — Как-нибудь. Я вот тоже себе многое не прощаю и не прощу, но ведь живу же, не занимаюсь глупостями. — Опять будешь меня стричь? — Это единственный способ избавиться от колтунов, поэтому да. Волосы у Конрада отрастали почти мгновенно, зато чистыми и не спутанными. Очень удобно, когда надо избавиться от того войлока, что образовался за долгие годы невнимания к водным процедурам. — Вот почему без меня ты не моешься и не одеваешься? — А зачем? Мне и так… не хорошо, конечно, но не хуже обычного. — Потому что хуже уже некуда? Верю, верю. — Я служу твоему Анафеме. Тебе было плевать на меня тысячи лет. Почему не плевать сейчас? Совесть заедает? — Просто вспомнил, что я твой брат, а не просто тварь Той, Что Жаждет. — Поздно вспомнил. — Лучше поздно, чем никогда, нет? Он сам не знал, почему пошёл искать Конрада. Почему захотел снова побыть его братом. Просто это было частью Фулгрима, который не просто пустой сосуд для скучных, в конечном итоге, удовольствий, частью человека Фулгрима, частью его души, сердца и прочая, о которых капеллан так любил пораспространяться и которые в конечном счёте и должны были определять, кто он такой. Поэтому он из душа уволок брата в комнату, где заранее выключил свет, и уложил на кровать, на которую заранее постелил им же созданную простыню из очень мягкой ткани. — Давай, спи уже. — Жиллиман тебя бросит, — сказал Конрад. — И ты опять будешь руки заламывать и говорить, что фантазии проиграли реальности. А зачем фантазировать, если всё всё равно так закончится? — Тебе не понять. — Ага, я не любил. — Не любил ведь? — Севатара любил. Но я не извращенец какой-нибудь, трахать своего Севатара. Это только вы до такого могли бы додуматься. Зачем вообще в живого человека хуем тыкать, и не говори мне, что это приятно, всё равно не поверю. Он повернулся на бок, посмотрел на Фулгрима и вдруг сказал: — Я всё думал. Если бы я при тебе оставался подольше — каким бы я стал? Тоже бы одевался в шелка и притворялся, что Нострамо никогда не было? Врал бы всем, что я отродясь такой весь совершенный, и в говно никогда не ступал? По-моему, лучше так, чем всем врать, даже себе самому. По-моему, в шахтах ты был бы счастливее. — А ты — на Нострамо? — А то. Свернёшь такой шею мудаку, откусишь кусок — и так счастлив, знаешь! Я ж не шучу, я серьёзно. — И я серьёзно. Но останься ты со мной хоть немного подольше, ты хотя бы освоил бы науку ношения трусов, если не науку притворства и лицемерия. А так бегаешь с голой задницей всем на потеху. — Жопу мне плащ прикрывает. Или доспех. А тебе ничего, ты змеюка. Фулгрим положил подбородок на предплечься, сложив руки на край кровати. — Неудобно быть, как ты выражаешься, змеюкой. Голова хочет держаться прямо, а тело просит ползти на брюхе. Уродливо, неестественно это всё. — А со стороны — красиво. Крылья же ещё. — Ага, крылья. Вообрази, как я бы смотрелся в полёте! Как отрубленный торс, тащущий в руках червяка! — Ты явно из тех, кто вместо летучей мыши в проективном тесте видит зайца с двумя трупами в платьях. — А сам-то!.. Конрад лежал на боку, прикрыв глаза. Фулгрим тихо поднялся и собрался было уйти, как тот позвал: — Не уходи. Мне скоро будет видение. Не хочу в одиночку.