Сторожа своим братьям

Пожалуй, это было последнее, что Сангвиний ожидал увидеть и услышать, когда младший сын, один из Золотых, поймал его в коридоре и тревожно сказал: — Отец, я знаю, что все наши гости — твои союзники, но мне тревожно видеть, как один из них что-то рассказывает смертным, а те слушают, завороженные. — Тот, что с рогами? — спросил Сангвиний и мысленно себя отругал, потому что рога были у всех его хаоситских братьев, — И множеством рук, — добавил он. — Да, этот, хотя он принял человеческий облик, — сказал сын. — Прости, я не знаю ни слова на твоём языке, но они слушают ну слишком внимательно! От говорящего Лоргара добра было ждать странно, и Сангвиний поспешил найти его и вмешаться… и тихо замер в дверях, слушая вместе с Людьми Крови, как Лоргар негромко напевает своим глубоким, мелодичным голосом: — Брат мой, брат, орёл кровавый! Ты, что видишь всю пустыню! Посмотри с высот небесных: нет ли где-то моей милой? На песке её следочка, у колодца её ленты, её тени меж барханов? — здесь он с пения перешёл на речь, — Но орёл ничего не видел, только красные пески от края до края неба, только далёкие оазисы и редкие колодцы. Не было нигде прекрасной Исабелы, возлюбленной Первого Вождя… Далеко унёс её Северный Ветер, и надёжно скрыл в горных ущельях, — закончила память Сангвиния хором с братом. Старый Ройо ничего не пел, когда рассказывал эту историю. Оно и к лучшему — голос у него был, как наждачка. Он просто рассказывал, а они все — и дети, и взрослые — сидели и слушали, и надеялись, что Первый Вождь сумеет отыскать Исабелу, или победить гигантского скорпиона, или подружиться с орлом, или вырыть первый колодец. А огонь костра горел ровно и жарко, и мать держала Сангвиния за руку, потому что он всякий раз уж очень сильно волновался. Теперь, должно быть, у Людей Крови другие истории. Десять тысячелетий — срок долгий, страшно долгий, почти непредставимый. И пусть из-за ошибки Сангвиния никакого прогресса Людям Крови было не отпущено — и страшно подумать, как этого добивались, не только ведь тем, что лучшие и самые смелые или гибли при отборе от рук друг друга, или поднимались наверх, в крепость, ведь даже так должны были быть новые вожди, новые шаманы, новые острые умы, способные что-то изменить, и неужели их всех убивали, стоило им хоть немного поколебать статус кво? Но пусть никакого прогресса им не было отпущено, что-то ведь случалось, рождались и вожди, и шаманы, и случались и войны, и бедствия, и всё это должно было рождать новые истории и новые легенды, пока старые тихо усыхали и гибли, как растения в засыпанном песком оазисе. И вот теперь Лоргар рассказывал им предание из детства Сангвиния, и он слушал вместе со своими людьми, и ему было странно и тепло. — Ветер, брат мой, ветер южный! Ты, что веешь над песками, что зимой дожди приносишь! Расскажи мне, не видал ли ты прекрасной Исабелы… * — Откуда ты знаешь эту историю? — Хотел лучше понимать моих братьев, вот и изучал предания тех планет, что стали им родиной, — ответил Лоргар. — Этот цикл мне так понравился, что я даже начал делать стихотворное переложение, но что-то отвлекло и я так его и не закончил. Правда, пониманию не помогло, конечно. — Да, едва ли я стал с тобой обсуждать сказки из моего детства, — грустно хмыкнул Сангвиний. — Не до сказок, когда идёт Великий Поход и надо торопиться объединять человечество. Они помолчали недолго, вспоминая былое. — Хорошо, что ты мне попался, — сказал Сангвиний. — Я хотел бы спросить… на самом деле много что, но главное вот что: если что-то порождено отчаянием, болью и гневом, и осталось тенью в варпе — что можно с этим сделать? Лоргар пожал плечами: — Ты апотекарию тоже так говоришь? «Если где-то что-то болит, и от этого больно»? Чтобы ответить, я должен знать, что порождено и в какой форме осталось. Это демон? — И демон тоже, — Сангвиний вздохнул; говорить об Изъяне сыновей до сих пор было страшно, хотя он знал, что брат не станет использовать его им во вред. — Но главное… помнишь то, что мы забыли, и его приступы? Из-за моей смерти, такие же мучают моих сыновей. — Ох, — ответил брат. — Ох, — согласился Сангвиний. Другие бы выразились значительно жёстче, но они двое были воспитанными людьми, и кошку звали кошкой даже ночью и об неё споткнувшись. — То есть, буря эмоций, испытанная в момент смерти, породила нечто вроде душевной болезни, преследующей твоих сыновей, так? — Да. Они даже видят перед собой Хоруса. Наш последний поединок. Лоргар задумчиво прошёлся вперёд-назад. — Магнуса спрашивал? — Нет. — Спроси. На всякий случай, лучше больше мнений, как консилиум. Но я бы сказал — тут нужно вышибать клин клином. Создать новое эхо, только противоположное. Надежда, любовь, радость, такое. Положим, твои сыновья иногда станут видеть в минуты страсти вас с Хорусом, но это не худший вариант. — А без внезапных вторжений в личную жизнь не выйдет? — Может, выйдет, может, нет. Но по-моему наиболее яркое эхо вы с Хорусом создадите именно в минуты… близости. Не обязательно половой, замечу. Вдруг ты будешь предельно счастлив просто сидя с ним рядом и слушая, как он что-нибудь неубедительно врёт про Хтонию и свои там приключения? Сангвиний невольно фыркнул. Рассказы Хоруса о Хтонии были жанром увлекательным, почти как легенды Людей Крови, и правды в них было примерно столько же. Создать новое эхо… да когда тут создашь, если скоро всё закончится и придётся сразиться друг с другом насмерть, потому что иначе не жить вот этим людям, не жить сыновьям, не жить никому, кто надеется и верит в Ангела и кого Ангел обязан защитить. И если какое эхо от этого нового поединка и будет, то тоски и отчаяния таких, что только повеситься. Как-то не лучше нынешнего варианта выходило. — Мы не погибнем, — Лоргар взял его за руку и пожал её. — Мы останемся живы, несмотря ни на что. И вы создадите себе новое эхо. — Ты в это сам-то веришь? — Я надеюсь. И ты надейся, вдруг повезёт и надежда окажется небесплодной? Сангвиний покачал головой, потом тихо сказал: — Отец пошлёт против вас Легион Умерших. Даже если вы переживёте нас… Лоргар безмятежно улыбнулся: — Хорус придумает, что тут сделать. Наверняка это даже повернётся к лучшему. И… спасибо, что сказал. Сангвиний молча кивнул. Он не умел надеяться, но пусть братья надеятся за него.