Сторожа своим братьям

Сангвиний осознал, что Хоруса ему не хватало не только как личности и надёжного присутствия рядом, а гораздо более… физически и буквально, когда во время тренировки — Энкармин против Телесто, в полный контакт — отследил у себя реакцию на особо удачный братнин уворот, которой точно не было места на поле боя. Окончательно он убедился в этом в душевой, когда — не заботясь, что кто-то может зайти и увидеть Ангела и примарха в столь неподобающем виде — жадно брал в рот, запустив пальцы брату в задницу, чтобы потом у стены оттрахать того под хвост. Хвост хлестал по бокам, было очень хорошо и совершенно, абсолютно неподобающе, и от этого тоже было хорошо. Такого с Сангвинием не бывало с каких-то совсем давних времён — пожалуй, с первого раза, когда они с братом по-настоящему надолго расстались уже после того, как закрепили любовь сердец узами плоти, а потом наконец-то встретились снова. Тогда он так же соскучился — не только душой, но и телом, так же забывал о приличиях в поисках близости и так же радовался не только постели, но и дракам, потому что это тоже был способ почувствовать брата рядом, живым, своим. А ведь казалось бы, уж он-то должен сейчас драк избегать, чтобы не пробудилось вдруг эхо Того Боя, не захлестнуло вдруг чёрной яростью, не сломало паникой… Может быть, дело было в том, что Хорус сражался как будто бы нарочито плохо, всё время отвлекался, ошибался. Это не был тот безжалостный исполин с издевательским смехом и чужими золотыми глазами — это был брат с его наглой идиотской улыбкой, из которой хотелось выбить все его слишком белые зубы, потому что если так отвлекаться и ошибаться в настоящем бою — не будет у Сангвиния брата, а об этом даже мельком подумать было страшно — что Хоруса вдруг снова не станет. Всего ничего они вместе, а терять уже невыносимо. Хорус и отдаётся, и берёт одинаково — жадно, жарко, с абсолютной самоотдачей, не оглядываясь ни на что и полностью погружаясь в процесс. Кажется, если в этот момент зайдёт сюда рота Астартес во главе с Абаддоном, и то он не заметит, не остановится и только обиженно удивится, что заметил и остановился Сангвиний. И это тоже не изменилось с тех пор, разве что брат стал нежнее, заботливее и как будто бы всё боялся, что Сангвиний куда-нибудь денется из его объятий, вот и сжимал крепко-крепко, так, что и не вздохнуть, пока не треснешь и не попросишь отпустить. Перина на полу вся пропахла их совместным запахом — и запахом мокрой шерсти, который теперь стал частью Хоруса вместе с хвостом, мохнатыми и экспрессивными ушами и лохматой гривой во всю спину. Сангвинию она нравилась: можно было запустить в неё руки и гладить, трепать, чесать во время близости или просто лёжа рядом. Грива была тёплой, приятной на ощупь, с мелким пушистым подшёрстком. Ещё одна часть того абсолютно материального, физиологичного «мне тебя не хватает», которое скоро придёт. Которое скоро завершится кульминацией-битвой, и если Хорус будет так же отвлекаться, так же не всерьёз отбиваться, то завершится навсегда. — Ты меня как, окончательно закопал, или пока только торжественно прощаешься с гробом? — хмыкнул Хорус над ухом. Сангвиний молча его треснул. Хорус обхватил его, прижал спиной к своей груди — отсутствие крыльев в постели определённо открывало множество интересных возможностей, и не только… интимного свойства. Хотя что могло быть интимнее, чем прижаться спиной к горячей этой груди и ждать, пока их четыре сердца не начнут стучать в унисон? Чем греться в объятиях, чувствовать, как уходит усталось, как спина сама расправляется, как все мышцы её радуются этому родному теплу? (Ещё один пункт в список того, что он потеряет совсем скоро.) — Давай пока прервём похороны и обсудим, почему ты их вдруг проводишь, — Хорус явно не собирался отставать. — Мне казалось, это очевидно. — Тебе казалось. Я жив, я с тобой и я не намерен умирать. Что может это изменить? — Кто. — А что этот кто может сделать? Его силы сейчас заняты Абаддоном, а потом будут заняты бардаком. Его Легион… положим, в самом деле опасен, но и на это у меня есть идеи. — А мы? — А ты хочешь со мной сразиться и убить меня? Тогда ладно. Эта покорность пугала и Сангвиний быстро ответил: — Не хочу! Но выбора-то у меня всё равно нет. Потому что как бы он ни любил дорогого, невыносимого брата, Баал и сыновей он любил гораздо сильнее. — Дв есть, вообще-то. Сангвиний вырвался из объятий. — Ты хочешь, чтобы я принёс тебе в жертву… Хорус его сгреб обратно, пообещал: — Никогда. Просто, понимаешь… Отец наш зависит от веры и верности своих подданных. А они веками отмечали твою смерть иллюминацией и подарками… вообще звучит очень всрато, но я не о том, я о том, что ты просто главный святой этой их странной веры. И твои дети тоже немного святые. И тут Император, значит, вдруг берёт и велит покарать немного святых, и даже объяснить ведь не может, за что и почему, потому что нельзя же рассказать ни про Восстание, ни про что, у их бога вообще всегда было только девять сыновей. — Карать без причины тех, кто был верен — довольно обычное дело в Империуме, разве нет? — Послушай, у всего есть пределы! Нет, если Отец хочет как-нибудь удержать свою власть и народную веру, трогать своим гневом что Баал, что Макрагге, что Фенрис, что ворон, что Калибан, если Лев вдруг решит проснуться — ему нельзя. Народ должен видеть, что святые их святы, бог их одобряет и любит и всячески чествует, а не пиздит почём зря. Это было даже… логично. Что сейчас не те обстоятельства, как тогда; что Отец в глухой обороне и нуждается в них, в общем, больше, чем они в нём; что просто так наказать что Баал, что Макрагге он не сможет, потому что кто будет молиться Святой Терре, если она уничтожает тех, кто вернее всего? Это было слишком логично. — Ты склоняешь меня в свою Ересь, — упрекнул Сангвиний. — Вовсе нет. Я не требую заявить, что Отец — Обманщик, хотя он обманщик, каких мало. Не требую его разлюбить. Я даже не прошу дать Фулгриму заняться местным радиационным фоном… — А он может что-нибудь сделать? — На Хемосе было даже хуже, чем тут, пока он не вмешался, так что, думаю, может. Так вот, я не прошу ничего такого. Не зову тебя к демонцам, не предлагаю пактов. Просто говорю, что ты можешь сказать Отцу «нет». — И это, по-твоему, не Ересь? — Неа. Эзекиль на меня вообще мог наорать, например, а он был мне вернее многих. И Сеян на меня мог ругаться такими словами, каких твои дети просто не знают. — Даже Пожиратели Плоти? — А они знают слова? Сангвиний с чистой совестью треснул брата и поцеловал — глубоко, жарко, от души. Потому что любил его. Потому что в самом деле, если дети Сангвиния могли сказать ему «нет» — пока не приходилось, но могли ведь! — то наверное и сам Сангвиний может отказать хоть в чём-то Отцу. Потому что Хоруса не хватало столько лет, что сейчас он спешил насытиться тем, что Хорус у него есть. И возможно — может быть — ещё будет.