Сторожа своим братьям

— Ты мне нужен как капеллан, — сказал Данте Асторату. — Исповедаться и попросить совета. — Ничем не могу помочь, — ответил Асторат. — Я не по этой части, сам знаешь. — А которые были по этой, тех последних позавчера отец добил. Кроме тебя некому. Позавчера отец построил на плацу Покаянных и своим святым Энкармином отрубил головы их магистру и всей его клике. А потом — тем же Энкармином долго рубил то, что из них полезло — какую-то жуткую массу из глаз, синих щупалец и зубастых пастей, от которой у всех заболела голова, а у Калистария опять пошла носом кровь. Теперь Покаянные пытались понять, каяться ли им снова ещё сильнее или всё же послушаться отца и вернуть себе имя Блистательных, и с ними тоже надо было что-нибудь делать — орден без магистра переходил в подчинение Данте, в конце концов — но прежде, чем решать чужие вопросы, он хотел решить свои. — Вообще есть ещё тот рогатый, — подумав, сказал Асторат. — Отцовский супруг его зовёт капелланом, и я видел его с Лектицио Дивинитатис, значит, он не демон. — Ты считаешь, что капеллан, который по меньшей мере выглядит как демон, и которого зовёт капелланом тоже выглядящий как демон супруг нашего отца — вариант лучше, чем ты? — Да. На этом беседа была закончена, и Данте пришлось идти искать рогатого капеллана и надеяться — всем сердцем верить — что всё-таки орден не ошибается и отец никогда бы не принял в свои объятия демона, а значит, и капеллан будет не демонический и советам его можно верить. * Наличие у отца супруга было новой частью нехитрого кредо Кровавых Ангелов. Просто вчера на площадке, где все — включая самого Данте — собрались посмотреть, как прекрасен их отец во время тренировочного поединка, произошёл инцидент. Отец, вооружённый Телесто, набрал высоту, чтобы оторваться от противника и атаковать его в резком пике — когда вдруг этот самый противник проявил свои собственные крылья — серые и пушистые, как бывают у моли — и тоже взлетел, занося Энкармин. И отец вместо того, чтобы сбить его на подлёте или что-то ещё сделать разумное, заключил его в объятья и поцеловал. И они целовались — вися в воздухе и периодически хлопая крыльями — почти полчаса, пока не возобновили поединок, который отец, разумеется, выиграл. — Ты правда не понимаешь, что мы все ощутили, — вздохнул тогда Данте Гефесту. — Это как… ну вот вы верите в Прометея? Вообрази, что он явился во плоти, а потом вдруг вместо того, чтобы нести людям огонь или что он ещё должен сделать обнял какого-то незнакомца и начал его целовать, и это явно не просто незнакомец, а его близкий человек и супруг. Вот что бы ты почувствовал? — Я был бы рад, — ответил Гефест. — Прометею ведь непросто, нести людям огонь, знания, свет надежды — это ведь работёнка не из лёгких. А так у него есть кто-то, кого он любит, на кого может опереться. Это ведь хорошо, разве нет? У Гефеста всё было так просто, что Данте порой терялся. * Рогатый капеллан что-то писал на полях копии Лектицио, и Данте это уже не понравилось, но всё же он сказал, как велел обычай: — Брат, мне надо покаяться и попросить совета, будь мне пастырем, — хотя братом этот возможно-всё же-демон ему точно не был. Тот поднял глаза от книги, удивлённый, но кивнул и ответил тоже по обычаю: — Пусть твои заботы лягут на мои плечи, чадо. — И прибавил: — Хотя какое же ты мне чадо, мне кажется, ты старше нас всех. — Отец тоже так сказал, — хмыкнул Данте. — Я не знаю, какой из тебя капеллан, но ты капеллан, а других у нас не осталось. Асторат не умеет давать советов, лишь последнюю милость. — Мне кажется, это повод что-то сделать для Астората. Советы умеет давать каждый, утратить это искусство можно только ценой слишком большой боли. — Повод, да только что здесь сделаешь? Больше никто не готов взять на себя его работу, да и он сам её не отдаст. А работа никуда не денется. Только если пытаться учить братьев меньше его бояться и больше любить и уважать… может быть, это как-то поможет. — Смерть страшна, но она неизбежна, потому принимай её с радостью, как давнего друга, и она будет для тебя радостной. Разве не так в Лектицио? — хмыкнул капеллан. Цитаты из Лектицио Дивинитатис в устах рогатого демона с фасеточными глазами казались почти издёвкой. Впрочем, он не был демоном. Иначе супруг отца тоже был демоном, а такую ересь Данте пока был не готов подумать. — Я хочу нарушить свои обеты, — сказал он, сцепив зубы, потому что это было то, зачем он пришёл. Не говорить об Асторате, не говорить об ордене — с ними он разберётся. Говорить о себе. — Или, проще говоря, принять объятья того, кого любишь? Отчего-то никто никогда с такой горечью и пафосом не говорит о желании нарушить обеты послушания или нестяжания, — тихо фыркнул рогатый. Данте тоже невольно фыркнул. — Да, я… отец взял себе супруга, — сказал он. — И я начал думать, что может быть, то, что мы не созданы для любви не означает, что… что я сам для неё не создан. Что для неё не создан мой возлюбленный. Вдруг он хочет чего-то большего? — А спросить его, а не незнакомого капеллана, ты не пробовал? — Но вдруг он правда хочет! И тогда я сам захочу нарушить обеты. А это греховно и подаёт нехороший пример братьям. — Ты боишься подать им дурной пример? После того, как ваш общий отец полчаса целовался с Луперкалем? — Вот именно после этого и боюсь. Капеллан со стуком закрыл книгу и уставился на Данте очень внимательно. — Любовь расхолаживает, — Данте говорил словами Кодекса Астартес. — Любовь превращает солдата в гражданского, заставляет его думать не о боевой задаче, а о любовнике или любовнице. Заменяет в его душе Человечество единственным человеком. — Ты понимаешь, что автор этих строк сейчас, вполне возможно буквально сейчас, сношает полузмеюку? Такого аргумента Данте не ожидал, но всё же заметил: — Это ад хоминем. Сами тезисы не страдают от того, что их автор с ними оказался не согласен или не в силах им следовать. — Хорошо, обратимся к самим тезисам. Чем плохо заменить Человечество — Человеком? Погоди, погоди, дай закончить мою мысль. Видишь ли, любовь к отвлечённым, широким концептам — отличный путь к тому, чтобы не любить никого из настоящих, не отвлечённых людей и относиться к ним как к инструментам, помехам или просто, ну, мусору. Человечество огромно, его интересы высоки и далеки от повседневности, и любовь к нему никак не помешает быть невыносимым в быту, или быть скотиной, или быть мерзавцем. Это как любить Империю. Данте кивнул: — Положим. Но любить конкретного, отдельного человека разве поможет мне быть лучшим воином? — А тебе надо помогать? Ты и так отличный солдат. Но солдату нужно что-то, за что он сражается. — У меня есть отец и братья. — И сильно это тебе помогает? Неужели за эти годы ты ни разу не выжил в бою, потому что там, где-то, есть тот, кто тебя ждёт? — Ты как будто хочешь сказать, что я должен нарушить обеты и не мучаться совестью. — Нет, я хочу сказать, что обет воздержания — изначально идиотская идея, потому что Астартес и так лишены слишком многого, лишены по своей природе. Но вы созданы способными на любовь — иначе вам бы просто отключили соответствующие цепочки реакций в организме — включая любовь плотскую, которая очень помогает расслабиться и удержаться от безумия в этом невесёлом, в общем-то, мире. Но Кодекс Астартес писал человек, которому незнакома любовь ни в каком её виде и который хотел любой ценой не дать Астартес думать своей головой, потому что он боялся повторения пройденного. — В таком случае, он ошибался. Падших Астартес очень много, — грустно заметил Данте. — Включая тех, кто никогда не умел думать в принципе, ни своей головой, ни чужой. — Вот и решай, тебе надо оглядываться на эти страхи возрастом в десять тысячелетий, или смотреть на твоего отца и следовать его примеру. Данте хмыкнул: — Спасибо за беседу, капеллан. Не возражаешь, если как-нибудь снова к тебе обращусь? У тебя очень… необычный взгляд на вещи. — Я слышал, необычные взгляды в Империуме называют просто ересью. — Боюсь, что слова о том, что у Ангела может быть супруг тоже назвали бы ересью, а это ведь правда. Иногда приходится смотреть чуть шире, чем положено. И ты ведь друг Ангелу, даже если еретик? Тот серьёзно кивнул: — Конечно. Я убью и умру за него, если потребуется. — Как и все мы. И этого нам довольно.