Сторожа своим братьям

Совет они сегодня держали шёпотом, чтобы не разбудить спящих. У капеллана головой на коленях спал Ангрон — он, бедняга, даже без своих Гвоздей спал плохо, когда не рядом с братом. На хвосте Фулгрима, придержанный парой оборотов и закутанный в чёрную тряпку, дрых Кёрз. На коленях у самого Хоруса, свернувшись в плотный клубок, лежал демон-Аксиманд — серый волк со знаком луны-половинки на лбу. Тоже спал, вздрагивая во сне. Душу Аксиманда брат смог вытащить откуда-то из болот царства Нургла, и то, что сын согласился туда вернуться — после всего, что он пережил за эти тысячелетия — чтобы помочь найти тень отца… его хотелось бесконечно благодарить за такую любовь и преданность — и как следует взгреть за такое безрассудство. Даже Горжетка — волчья шкура, когда-то ставшая демоном и теперь вернувшаяся из глубин варпа на своё законное место на плечах Хоруса — была, казалось, согласна насчёт безрассудства, потому что на младшего волка она смотрела в три глаза несколько осуждающе. Он смотрел. Несмотря на данное капелланом нелепое имя, Горжетка был самцом, и Хорус в глубине души всё ещё не оставил мечту найти ему демоническую волчицу и получить потомство, чтобы у каждого из его сыновей был свой личный наплечный волк. Вот только с сыновьями была беда. У них у всех тут была беда с сыновьями. И если что Фулгрим, что капеллан и при жизни не особо были со своими близки, то Хорус… думать, что его дети превратились из благородных волков в голодную стаю диких псов, не способных ни на что, кроме бесконечных попыток установить новую иерархию, ему было противно и горько. Хорошо, что большинство просто шли за Эзекилем… хотя сколько от Эзекиля осталось в том Разорителе? Думать об этом тоже было очень невесело. Вообще очень много скопилось всяких невесёлых таких мыслей — о сыновьях, о будущем, о перспективах, которых похоже всё-таки нет, но хочется, чтобы были… — А вообразите, братцы, здесь будет наша столица, — сказал он, чтобы разогнать тоску. — Столица Империи Нигилус, первого свободного государства людей. — А мнением Сангвиния ты поинтересовался? — хмыкнул Фулгрим. — На то, можно ли мне фантазировать? Нет, забыл, а что, надо? — Твои фантазии, наш Вармастер, обычно имеют привычку воплощаться в реальность, — покачал головой капеллан. — Может, правда, спросишь его? — «А не против ли ты, о возлюбленный брат мой, если планета твоих сыновей станет столицей нас, богомерзких демонцов»? Так, что ли? — Можно и не так, — Фулгрим осторожно поправил тряпку на зашевелившемся было Конраде. — Можно, например, поинтересоваться, не возражает ли он, если Баал станет центром наших усилий по оказанию помощи людям Нигилуса. Смысл тот же самый, а форма гораздо приятнее. — Всё равно ведь нам нужен якорь где-то в Материуме, — кивнул капеллан. — А здесь нас знают, нам благодарны и в нас верят. Тебе вон, наш Вармастер, уже молятся. Собираются статую делать парную. — Да-да, ты же благословенный святой супруг, — Фулгрим прыснул. Тут только посмеяться вместе с ними, потому что грозно хмурить бровь и пытаться сделать вид, что оскорблен до глубины левой пятки было бесполезно. Засмеют ещё больше. — Это вам сейчас хорошо, пока ваши связи не стали достоянием кого следует. А там оглянуться не успеете, как на Макрагге и где там вороны обитают поставят вам по статуе, намалюют по иконе и тоже будут свечки ставить и просить чего-нибудь. — Да мне уже ставят, правда пока что не как супругу, — хмыкнул капеллан. — Я же с ним тут в Нигилусе немножко помотался… года через два от сейчас, если не ошибаюсь, время, конечно, сейчас сумасшедшее совершенно. — И как? — Вера есть вера. Благословенный супруг или гроза комиссаров — не так важно, пока они верят в меня и что я приду им на помощь, в сущности. — Разве не важно? Ты же говорил, форма веры имеет значение? — Хорус всё же нахмурился. Вообще-то он правда слушал капеллана, что бы там ни говорили Фулгрим с Эзекилем! Иногда слушал. — Так форма веры одна: «тот, кто придёт и поможет». А почему он придёт — потому что не любит тупых комиссаров или потому, что любит Ворона — это дело десятое, тем более, что оба правы и оба отвечают моей сущности. — А что комиссары? — спросил Фулгрим с интересом. — Не знаю, что с ними не так, но обычно усилия по спасению призвавших меня людей, будь то военных или гражданских, мне приходится начинать с устранения этих маньяков, одержимо гонящих свои войска на верную смерть. Я так не бесился с тех пор, как мне довелось поработать в паре с Пертурабо… — Ох уж это его «чем больше положил, тем лучше справился, потому что тем было сложнее»! — Зато он почти в одно рыло тащил мне Осаду, не гоните на Пертурабо… хотя, конечно, мне такого обращения с сыновьями не понять. И всё вернулось к сыновьям, потому что конечно, вернулось к ним. Хорус давно бы встал и ушёл к Сангвинию, но Аксиманд слишком крепко спал, не хотелось его будить. Слишком много тот уже натерпелся. — Капеллан, а можешь дать мне Тарика? — спросил Хорус. — Да, конечно. А зачем? — Хочу с ним поговорить. Можешь это устроить? — Да, конечно, мой Вармастер. Прямо здесь и сейчас? — Именно. * Оказавшись не в тесном зале, а в пространстве, залитом золотистым светом, какой испускали все свободные души, Хорус не долго думал. Молча он опустился на колени и прижался лбом к тому, что заменяло тут пол. Тарик откликнулся мгновенно — наполовину испуганно, наполовину шутливо: — Отец, поднимись! Это ж мир может рухнуть, что ты передо мной на коленях, а не наоборот, как положено! Хорус помотал головой, не отрывая лба от пола: — Я пришёл просить прощенья, сын. Вот, прошу. Как положено. — За предательство? — горько спросил тот. — И за предательство тоже. И за смерть твою. И за Эреба, что подпустил его близко к твоей душе. За то, что ты мучался в варпе долгие тысячи лет. Если подумать, у меня даже слишком много всего, за что надо просить прощенья, Тарик. Тот молчал. Потом ответил, очень тихо и устало: — Я не знаю, как простить тебя, отец. И не знаю, как не простить. Без тебя меня не было бы — такого, какой я есть. Но ты наворотил такого… но ты — это ты. Если бы я ошибся, ты бы простил меня? Ты простишь Эзекиля? Локена? — Да, — не сомневаясь, ответил Хорус. — Соберёшь нас опять в Морниваль? Мы снова будем говорить обо всём и ни о чём, сидеть вместе вечерами за картами и обсуждать новости? Разве это возможно, отец? После всего, что случилось? — Я не знаю. — И я не знаю. Хорус медленно поднял голову, посмотрел на своего сына, спросил: — А ты этого хочешь? — Чтобы Морниваль, и карты, и вечера? Больше всего на свете. Я хочу… быть с тобой, отец, с вами всеми. С братьями, с дураком Аурамагмой, хочу услышать его новые шутки, хочу жить! Но разве это возможно? — Да. — А если отставить вариант «продать жопу Хаосу»? — Всё ещё да. Тарик посмотрел на него с сомнением. — Ты будешь демоном, но моим. А я клянусь своим сердцем и душой, что не стану больше врагом человечеству. Что моё желание — моё единственное желание — быть свободным и собрать свою стаю, и чтобы больше никто не посмел тиранить людей. Ни демоны, ни ксеносы, ни… — Ни Император, да? — Ты был мёртвым. Ты знаешь, чем он стал. — Он зовёт меня. Призывает себе на службу. Предлагает стать одним из его Легиона. Пойти под команду лорда Ферруса. — Если хочешь — иди. Я не буду тебя держать. — Не хочу. У меня есть один отец, и другого мне не надо. Я просто не желаю быть шавкой Хаоса и не желаю никогда больше сражаться с братьями. Ты готов обещать мне, что этого не случится? — Если братья на нас нападут, я позволю тебе не идти с ними в бой. — Тогда поднимись, пожалуйста, а то мне правда страшно.