Сторожа своим братьям

Тишина опускается, и Энкармин только с огромным трудом удерживает её вес и силу удара. Хорус стоит, он всё ещё не пошатнулся — но он понимает, что бой будет трудным. Бой, которого не должно было быть. Двор Обители затоплен зелёной скверной, и капеллан наверняка из последних сил держит свои барьеры и то чародейство, что защищает их четверых — Хоруса, Фулгрима, Ангрона и зачем-то прицепившегося Кёрза — от ядовитых и болезненных испарений. Фулгрим танцует с клинками, Ангрон просто бьёт и топчет, Кёрз носится вихрем, а Хорус держит Тишину, потому что кроме него просто некому. Потому что Мортарион — это его вина и его беда. Вина — в том, что вёл себя как отец, видел только полезный инструмент и не видел брата, нуждавшегося в любви и заботе больше, чем другие. Одинокого, озлобленного на весь мир, кроме Хоруса брата, которого нужно было понять, которому нужно было помочь, найти ему круг друзей, просто уделять больше внимания. Беда — в том, что он не смог всё это донести до брата, пока бегал за ним полуразумным больным волком, мог только бегать, и пытаться защищать, и выслушивать долгие монологи о том, насколько все его предали, оставив рядом с ним только Тифона, но и Тифон тоже предал, потому что по натуре всегда был предатель. И иногда — воспоминания о другой, нормальной почти, жизни. О людях Барбаруса, не сломавшихся под пятой тиранов. О том, как это было — жить среди яда и боли, но пахать свою землю и любить своих близких. О первых друзьях, которые остались последними — кроме Тифона, проклятого Тифона, предателя Тифона… и о самом себе глазами Мортариона — о прекрасном, но недостижимом старшем брате, который никогда не заметит младшего, но младшему и не нужно, был бы только этот брат… …было не нужно. — Стоило только позвать, ты понёсся к Сангвинию, как собачонка, да? — шипит Мортарион. Или не шипит, просто слова проходят через респиратор шипением — непонятно. Тишина бьёт снова и снова — слева, справа, сверху, и каждый удар смертельный, если бы только Хорус их не принимал на Энкармин. — Подарил тебе свою игрушку, а ты и рад? Простишь ему за это, когда он придёт убить тебя во имя Трупа на Троне? Он не придёт. Труп на Троне не может ничего сделать Баалу — Хорус достаточно ясно это объяснил. Сангвиний не придёт. — Но знаешь что? Я отниму у него такое удовольствие. Я сам убью тебя, мой дорогой старший брат, и Дедушка будет мной наконец доволен. Тишина опускается снова, и снова на Энкармин, вот только кислота с неё уже проела дыры в доспехе и разъедает кожу, и Хорус уже дважды был ранен. Мортарион стал сильнее за эти годы — и злее, хотя, казалось бы, куда уж злее. Но ничего. Хорус терпит — потому что он знает, что нужно потерпеть ещё только немного, и к ним придёт помощь. Ну, не то, чтобы помощь… но если она не даст легионам Нургла разорить Обитель и перебить тут их всех — то будет считаться помощью. Только дождаться бы, что-то они медлят. Неужто Отец осознал его план? Да нет, вряд ли, он даже если бы и осознал, не позволил бы Хаосу съесть своих мятежных сыновей. Он их сам бы сожрал, только сам. В глазах как-то нехорошо помутнело — похоже, от яда на Тишине — но Хорус продолжает отбиваться. Отравленный или нет, он сильнее Мортариона. Если, конечно, этот яд его не завалит, тогда не сильнее. Но пока он может сражаться… — Двигайся больше, — советует брат воистину ядовито. — Дай ему растечься по твоим жилам, добраться до мозга. Не стесняйся. Если ничего не случится — если он ошибся в расчётах — он всё-таки проиграет. Но он не ошибся. Золотой свет заливает двор и, угасая, оставляет после себя множество Астартес во главе с безголовой тушей примарха. Признаться, Феррус не сильно изменился. Всё так же рвётся к Фулгриму — и ожидаемо встречает Тишину, потому что Мортарион сейчас слушает волю своего бога, а не свою, а воля его бога проста: безголовый вождь Легиона Мёртвых стоит дороже, чем бывший Вармастер, воскрешённый божком-самозванцем. Теперь только дождаться… …да, так и есть: они отступают, уходят из Обители. Здесь чужая территория, и как ни заливай её скверной, капеллан всё ещё жив и его сила всё здесь пропитывает. И это чужая, враждебная Нурглу сила. Если Мортарион хочет сразиться с Легионом, напитанным силой Анафемы, а не братьями без хозяина и оттого без подпитки — ему нужно сражаться на осквернённой почве, иначе он проиграет. А снова проиграть ему просто нельзя. Лоргар поднимается с колен, с его ладоней слетает золотое, чистое пламя, проходит по двору, пожирая скверну и выжигая всё, что она оставила в его братьях. Больно, но приятно, и наконец-то всё можно чётко увидеть, без дымки перед глазами и радужной ауры вокруг предметов. Что ж, их потрепало сильнее, чем Хорус думал — у Фулгрима не хватает руки, даже Ангрон ранен, Кёрз тоже ранен и явно ему это нравится, только капеллан не задет, но он и не участвовал в битве — у него другие задачи. Если бы не капеллан, яд бы съел Хоруса куда быстрее, например. — Что ж, — бодро провозглашает он, — поздравим эйнхейриев с их Вальхаллой, бой у них будет если и не вечный, то очень, очень долгий. — Думаешь, это всё? — А что ещё? Наши братья не придут, а больше Обманщику некого… Новая вспышка золотого света обрывает его, оставляя новых гостей. * — Хорус! — голос Сангвиния звучит одновременно знакомо и незнакомо. — Я пришёл убить тебя! Энкармин против Телесто, как на тренировках, и совсем как на тех тренировках Хорус просто не может себе позволить сопротивляться всерьёз, потому что это — Сангвиний, его брат, его сердце, его душа. Он почти попадает под прямой смертельный удар, но Ангрон его сбивает, перехватывает противника, связывает его собой, давая Хорусу время очнуться и осмотреться. Русс, Сангвиний и Робаут. Трое против четырёх — капеллан должен будет держать оборону, не давая им пройти дальше. Они здесь не ради Хоруса, не ради своих братьев-демонов. Они здесь чтобы уничтожить живых людей там, внизу, и миллиарды душ в Обители — источник силы нового бога. Без своей силы тот станет всего лишь тенью себя, беспомощной против Обманщика и хорошо, если ему будет позволено сохранить разум. Варп безжалостен к проигравшим. Русс, конечно, рвётся напрямую к Лоргару, но не может — пока не может — пересечь золотую черту на камнях, и его ловит Фулгрим. Его и Робаута. Кёрз пристроился третьим и что-то болтает, выводя Жиллимана из себя — молодец, раздражённый противник втрое слабее, а братец Робби никогда не был слишком хорошим бойцом. Хорус даже не уверен, на кого бы поставил в драке между ним и капелланом, особенно нынче, когда братец Лоргар полюбил наконец тренировки в полный контакт. Остаётся Сангвиний, и Ангрон уже почти не выдерживает. Надо его подменить. Глаза у Сангвиния залиты чернотой, и он повторяет слова из далёкого, проклятого прошлого, и кладёт удар за ударом, совсем как тогда — без жалости, без надежды, без рассуждения. Хорус мог бы выиграть этот бой, настолько чёрная ярость поглотила его брата, настолько она мешает брату быть собой — искуснейшим, лучшим воином, тем, с которым не сравнится даже Лев. Хорус мог бы выиграть, но он не хочет выигрывать, ему нужно другое. Нужно остановить Сангвиния. Поэтому он принимает удар за ударом, позволяя порвать свой доспех, поломать свои кости — не важно, лишь бы суметь удержать дорогого, безумного брата хоть на мгновение вот так вот — головой у голой шеи, чтобы тот ощутил, как там бьётся живая руда, не удержался, вгрызся в мясо зубами, вцепился, порвал… …начал пить. Почувствовал через кровь — кровь не врёт — что сегодня совсем другой день, и что «Мстительный дух» остался далеко позади, и Хорус ничего больше не хочет, кроме как любить и беречь своего дорогого брата, крылатого, бестолкового, клыкастого Ангела. Даже если придётся отдать всё до капли, если это остановит безумие — почему бы и нет? Даже если шумит в голове, и темнеет в глазах, и сердца начинают биться совсем быстро, чтобы почти замереть. Даже если… — Хорус, ты идиот, — шепчет ему в шею Сангвиний. — Хорус, ты идиот, я же должен тебя добить, я всё равно должен, иначе мои сыновья… Да какие такие сыновья, говорили же ведь, что он их не тронет, не сможет тронуть! — Души моих сыновей, он не сможет их вернуть, забрать их из бездны, если только вас не победить, прости, Хорус, прости… Может, зря он привёл брата в себя? Может, ему было бы легче убивать в припадке безумия? Кровь уходит из тела, и с ней вместе уходит жизнь, и сердца скоро замрут окончательно. Как там писал капеллан? «Наши души пропитаны кровью, наши сердца скованы из смерти. Наши тела во тьме твердят лишь одно: любовь моя, да будет смерть тебе». А потом что-то изменилось, и на самом краю Хорус замер и остался в живых, ощущая, как пальцы брата отчаянно стягивают края раны, чтобы та быстрее затянулась. Но сознание ускользало всё равно, и он не понимал — что такое случилось, что Сангвиний вдруг передумал?..