Сторожа своим братьям

Наверное, каждый из них это замечал — какой маленький отец на этой большой постели. И какой он старый. Кроватей в Обители было много, как и вообще всякой мебели. Люди-мастера дарили её охотно и не задумываясь, что их Золотому Князю вряд ли столько пригодится. Правильно, значит, дарили: что-то теперь стояло в крыле, где расселились его дети-вороны, что-то разобрали братья… а эта вот досталась отцу. Хорошая кровать, большая и крепкая, с резной спинкой в виде большой бабочки. Только отец на ней — совсем маленький, как ребёнок. Кто в детстве Корвуса повторял: «Старик да дитё, всё одно»? Сон отца неспокоен, между бровей лежит глубокая складка. Осторожно, чтобы не разбудить, Корвус берёт его руку в свою — и тот с неожиданной силой хватает его в ответ. — Брам… — тихо произносит отец во сне. Незнакомое имя. Друг? Родич? Как знать. Сколько их, незнакомых, потонуло в бездне времени, скольких отец потерял за немыслимый срок его жизни? Невольно он вспомнил Фулгрима и его горькую исповедь: что он столько потерял сыновей, что больше не мог их любить. Может быть, так и отец? Стольких утратил на своём бесконечном пути, что больше не мог любить, не мог снова привязываться, чтобы снова потерять? И из этой невозможности любить, из усталости от потерь выросло чудовище, которое пожрало отца и хотело пожрать весь мир? — Брам, — снова повторяет во сне отец и крепче сжимает его руку, так, что у обычного человека затрещали бы пальцы. Корвус сидит с ним, позволяя себя держать, потому что тогда у отца расправляется горькая складка между бровей и лицо становится наконец спокойным и мирным. Не как у мертвеца, нет — как должно быть лицо во сне, не смущающем отдыхающий разум кошмарами. Корвус часто приходит сюда — посидеть, послушать дыхание спящего. Теперь вот будет приходить держать за руку. Отец так старался, так пытался до них дотянуться… До кого-то — сумел. Сангвиний тоже приходит сюда и тоже подолгу сидит. Хорус приходил пару раз, как будто украдкой. Вулкан не ходил, но Вулкан был по уши занят на Баале. Лоргар… Лоргар как будто не решался поверить, что может быть дорог отцу, всё пытался придумать хитрый план, для которого это может быть нужно, а потом тихо, доверчиво рассказывал, как отец назвал его своим сыном. А вот Робаут — не поверил, и это было… пожалуй, это было обидно, да. Робаут, его первый друг, не поверил отцу и сердито выговаривал Корвусу, что это всё был просто спектакль, и притом не из лучших — потому что не может быть такого, чтобы Тот на Троне и этот старик в постели были разными, а не масками на одном и том же чудовище. И от этого было даже больнее, чем когда что-то подобное говорил его Лоргар. У Лоргара была Монархия, был опыт обмана — а что сделал отец дурного Робауту? Вылечил от смертельной раны и сжёг ради него сады Нургла? — Ему так проще, — сказал Фулгрим. Вот уж с кем Корвус никогда бы не думал заобщаться по-дружески, вот уж с кем он не думал вместе охотиться на мерзавцев, пытающих их общих детей! Корвус до сих пор с лёгким ужасом вспоминал свой мимолётный визит на «Гордость Императора». Сначала его держали в полной темноте, подали на обед сырое мясо, а стоило вырваться из покоев — больше напоминавших тюрьму — как он погрузился в постоянный, навязчивый шум, блеск и движение. Казалось, ни на секунду никто не останавливался, не замолкал, не задумывался — сервы, астартес, какие-то пёстрые люди со странными манерами, бесконечный водоворот всех и вся, в котором поневоле начинаешь тонуть и желать запереться обратно в тёмной комнате и есть тихонько сырое мясо, лишь бы без вот этого вот! А сейчас вот сидели за столом вместе, как настоящие братья, и говорили — тоже как братья, легко, без экивоков. Потому что они и были, в общем, братья — братья по судьбе, по тесным забоям, по близким, умершим от силикоза слишком молодыми, по отчаянной борьбе против обнаглевших сильных мира сего. У Корвуса не было такой семьи, как у Фулгрима, у Фулгрима не было таких близких друзей, как у Корвуса, но остальное было общим — и Корвус радовался, потому что наконец-то нашёлся тот, кто может понять, кто тоже дышал спёртым воздухом шахт, кто тоже мечтал о крыльях, хотя неба почти не видал. И ведь он всегда был, почему они раньше не могли говорить вот так просто, делиться прошлым, надеяться на будущее? Лоргар говорил — потому что они все были тупыми, обиженными, ужасно загруженными подростками, неспособными видеть дальше собственного носа, и в чём-то, пожалуй, он был прав. — Как может быть проще не любить и бояться? — спрашивает Коракс Фулгрима. Тот задумчиво отрезает кусочек мяса, накалывает на вилку, прожёвывает — вот уж кто никогда не станет говорить с полным ртом! — отвечает: — Легко. Если не любишь и боишься, то не можешь обмануться, огорчиться. Никто не может тебя ранить, если ты не опускаешь щита, понимаешь? А Робаут… Робаут вернётся в Санктум, хотим мы того или нет. «Хочу я того или нет», — имеет он в виду. — Там Макрагге, — отвечает Корвус. — А Робаут лорд Макрагге сначала, и регент Империи — только потом, — соглашается Фулгрим. — Я понимаю. Если бы Хемос был жив, а не был полем астероидов, я тоже стремился бы туда прежде всего. И всё равно… ты не можешь не понимать, что уйдя в Санктум, он уйдёт от нас всех, и возможно, навсегда. — Потому что там Тот? — Поэтому. Он просто… не допустит, чтобы Робаут вернулся. Не только ко мне; к нам всем. Потому что все они — с того момента, как Корвус атамом рассёк плоть Того, — мятежники против Трона. И вернуться в Санктум — значит, признать Трон правым и отречься от мятежников. — Почему опять всё повторяется? — горько спрашивает он. — Потому что мир коловратен, — отвечает Фулгрим. — История повторяется снова и снова, но мы выучили уроки, разве нет? Теперь мы на стороне отца и против какой-то мерзости, а не наоборот. — Да, ты прав. И на этот раз мы держимся вместе. — Пока держимся. — И останемся вместе, — твёрдо говорит Корвус. Бабочки Лоргара прилетают с вестями. Они нашли мир, где проходил аукцион — туда тоже надо будет наведаться, но чуть позже, когда они захватят суда хаоситских банд — и нашли, кто купил его сыновей. Приёмных, родных — сейчас это не было важно. Эпистоларий Эбел достался Танцорам Изысканности, слаанешитской банде из потомков самого же Фулгрима — печальная ирония, если подумать. Кодиций Лион — Реликторам, которые мнят себя лояльным Империи орденом. А вот библиарий Кирриан… — Простите, лорд Коракс, — говорит Аргел Тал, — но его купили Беззвучные. — За что я должен тебя простить? — Беззвучные — ваши дети, лорд Коракс. Им принадлежит не баржа, а фрегат — они вырезали всю команду, включая навигаторов, и вслепую прыгнули в варп.